Чародей как еретик
Шрифт:
— От брата Феликса, милорд, как только он вошел в ворота, — ответил Адам с мрачным удовлетворением. — Он хотел было промолчать, но я не отставал до тех пор, пока он не выдержал и не рассказал.
— Что ж, его трудно обвинить, — вздохнул архиепископ. Он прекрасно помнил назойливость старого Адама. Но раздражение осталось. — Могу поклясться, что скрыть от тебя тайну сможет только такой же надоеда, как и ты. Но почему тогда он не передал эту весть Ее Милости?
— А я его тут же отправил восвояси, — еле заметно усмехнулся Адам. — Уж теперь-то в нем
— Адам! — охнула шокированная баронесса. Архиепископ только покачал головой.
— А мой приказ, отданный ему, для тебя ничего не значил? Вижу, что нет.
Старый Адам собрался было ответить, но баронесса успела перебить его.
— Хватит, Адам, ты можешь идти, — и взмахнула рукой, отсылая его прочь. — Чтобы сопровождать меня в присутствии милорда аб… ах, архиепископа, вполне хватит и моей внучки, — она слегка покраснела, учтиво наклонив голову в сторону архиепископа.
— Как будет угодно вашей светлости, — проворчал Адам и поплелся к дверям.
Архиепископ с улыбкой вернул поклон.
— Благодарю вас, леди, за то, что не забываете мой новый титул.
— Вы должны дать отставку старику Адаму, — обратилась к бабушке леди Мэйроуз. — Отправьте его в какую-нибудь деревеньку подальше, и пусть доживает там свои дни. Он совсем выжил из ума, порой он становится таким несносным, что я еле сдерживаюсь, чтобы не накричать на него!
— Толку от этого будет ни на грош, — заметил архиепископ, — он просто не обратит внимания. Это не старость сделала его таким. Двадцать лет назад, когда я был еще капелланом, он уже был таким въедливым.
— Тогда хвала Небесам, что я родилась не в этом доме, — съязвила леди. При этих словах тень скользнула по лицу баронессы, и архиепископ поторопился отвлечь ее от воспоминаний о тех обстоятельствах, при которых ее покинул сын, и о женщине, что послужила причиной этого.
— Миледи, почему же эта новость о моем новом титуле так удивила вас? Я ведь заблаговременно поведал вам о том, что у меня на уме?
— О! Одно дело — говорить об этом, милорд, и совсем другое — услышать, что все уже свершилось, — баронесса, кажется, до сих пор была взволнована. — И в вашем обращении говорилось еще о том, что король и королева должны руководствоваться велениями Церкви.
— Он и об этом говорил, бабушка, — напомнила леди Мэйроуз.
— Говорить-то мы говорили, но я не думала, что Его Све… Его Святейшество объявит об этом во всеуслышание.
— Я не мог поступить иначе, объявляя о своем новом титуле, — лицо новоявленного архиепископа посуровело. — Ибо власть короля — от Бога, а клирики — глас Божий среди людей.
— Но король с королевой ответят вам, что власть им досталась не от Бога, что власть завоевали их предки, — возразила баронесса.
— Это не так! Ибо они называют себя монархами «милостию Божией»! И герольды возвещают эти слова впереди королевских процессий, и в каждом королевском указе!
— Вот именно, леди Мэйроуз, вот именно, — кивнул архиепископ, одарив ее теплым
— Я не сомневаюсь в ваших словах, — быстро ответила баронесса. — Ибо кто я такая, простая мирянка, чтобы оспаривать слова архиепископа?
Глаза леди Мэйроуз сверкнули, но она промолчала.
— И я знаю, что вы правы в том, что отделяете нашу Церковь от Римской, — продолжала баронесса, протянув было свою руку, чтобы взять под руку архиепископа. Однако ее ладонь задержалась, а потом и вовсе вернулась на место.
— И потому вы должны быть архиепископом, — заключила она, — и с этим я согласна, и я ничуть не сомневаюсь в том, что вы поступаете правильно, объявляя, что король и королева должны повиноваться вам. Но должна признаться, — тут она слегка покраснела, — что я больше верю отцу Уиддекомбу, чем его доктринам.
— То есть вы верите в них лишь потому, что отец Уиддекомб считает их истинными? — улыбка архиепископа потеплела, но сквозь нее просвечивала тень разочарования. — Должен предостеречь, моя духовная дочь, — не гордыня ли кроется за твоей верностью?
Баронесса покраснела и опустила глаза. Леди Мэйроуз ехидно усмехнулась:
— Нисколько, милорд! Она только и делает, что с утра до вечера возносит хвалу и радуется, сколь чудесно, что аббат, а ныне архиепископ, — ее духовник!
— Я так и думал, — архиепископ самодовольно ухмыльнулся. — Должен признаться, что эти слова согрели меня. Тем паче, дочь моя, гони прочь от себя грех гордыни.
— Я отдаю этому все силы, святой отец, — отозвалась баронесса, не поднимая глаз.
— А вы, леди Мэйроуз?
— Должна признаться, что тоже отчасти виновна в грехе, о котором говорила моя бабушка, — улыбнулась в ответ леди Мэйроуз. — Но ах! Я так горда вами, святой отец, вашей отвагой и проницательностью, с какими вы решились порвать с Римом!
— В самом деле? — архиепископ, кажется, был удивлен.
— Да, и более того! Папа Римский слеп, если не видит, сколь ужасному поруганию подвергает его власть король! Как! Неужели Их Величества превратят благородную знать в холопов, потакающих любым их капризам?
— Хорошо сказано, — баронесса посмотрела на внучку с гордостью, но и с печалью. — Однако должна сказать, что твои слова изумляют меня. Помня о…
Тут она замолкла, словно спохватившись.
— Помня о безумии моих родителей? Ну же, бабушка! Да, в глубине души они оба — добрые люди, но их взгляды — предательство благородной крови! Как они могут мириться с тем, что закончится их крушением? Не понимаю — и еще больше не понимаю, как они могут не думать о своей дочери, которую их безропотность оставит нищей! — и леди Мэйроуз кинула на архиепископа пламенный взгляд. — А Рим лишь потворствует и попустительствует Короне, а значит, и упадку знати! Нет, милорд, я не вижу в Папе ни зернышка праведности! И хвала Небесам, что вы отправили его восвояси!