Чародей как еретик
Шрифт:
— Вполне способен, если они станут между ним и властью, к которой он так рвется, — Род с трудом сопротивлялся искушению поведать ей, что в рай можно попасть и без Святого Причастия и что благодать Христова нисходит вовсе не по официальному указанию. Но все же сопротивлялся — средневековый разум не поймет ход ведущих к этому рассуждений. Для них святые таинства превратились в волшебство, и различие между двумя понятиями было для них далеко не таким четким, как для Рода. По крайней мере, так ему казалось. — Ведь именно власть — единственное, чего всем сердцем желает наш славный лорд аббат. Добиться
— Лорд Чародей, я не верю, чтобы священник мог настолько позабыть о нравственности! — потемнел Туан.
Для священника это действительно невозможно, но он найдет мало-мальски подходящее оправдание для того, что захочет сделать — и вывернет доводы так, что любое его действие будет нравственно — даже для него самого.
— Тогда мы должны ударить первыми! — Катарина укрылась в тени яблони.
— Нет! — вскинул голову Туан. — Это будет безрассудство и это будет грех!
Катарина вихрем обернулась к супругу, изумленная его тоном. Однако встретив его взгляд, она тоже потемнела, не только от раздражения, но и от дурных предчувствий.
Род сочувственно смотрел на них. Туан почти никогда не возражал Катарине впрямую. Но в этот раз за отказом стояла фанатичная вера, а это значило, что он не пойдет на попятный. И здесь для Короны таилась опасность пострашнее, чем церковный раскол, — раскол между Катариной и Туаном.
Конечно же, Род бросился на амбразуру.
— Забудьте о «грехе» — клирики просто обуздывают вас этим, заставляют делать то, что угодно им. Они с самого детства воспитывают вас в вере, что любой поступок против их слов — грех.
— Да как ты смеешь! — гневно взметнул голову Туан.
Сердце у Рода ушло в пятки.
— Хорошо, назовем это моим личным мнением…
— Нет-нет, это действительно так. Я достаточно понимаю в правлении, чтобы видеть это, — Туан покосился на солнце, лучи которого пробивались сквозь густую листву деревьев. — Да и молния тебя не испепелила…
Род чуть в обморок не упал от облегчения. Он даже выдавил ироническую усмешку.
— Сами понимаете, Ваше Величество, устами аббата Бог говорит далеко не всегда. И это приводит нас к первому, о чем вы сказали, — безрассудство.
Катарина вдруг насторожилась.
— В самом деле — полное безрассудство нападать на храм Господень, — согласился Туан. — Да все крестьяне, как один, поднимутся против.
— И многие лорды — тоже. Правда, не из-за религиозных убеждений.
— Это точно, — заявила Катарина. — Если они смогут поставить нас на колени, они снова станут полноправными правителями своих владений, как во времена моего деда.
Род совсем позабыл, что это было так недавно; неожиданно он осознал всю глубину сопротивления баронов гораздо яснее, чем раньше.
— И конечно, они просчитаются. Если аббат сможет поставить на колени самого короля, то знати он уж точно подрежет крылышки, одному за другим.
— Итак, мы пришли к тому, с чего начали, — кисло усмехнулся Туан. — Он будет властвовать.
— Несомненно. Вы не ошибаетесь, Ваше Величество, мы действительно имеем дело с зародышем теократии или «правления Божьего». Конечно,
— Власть? — недоуменно сдвинул брови Туан. — Но какое отношение к власти имеет проповедь Слова Господня?
— Задумайтесь, ведь даже вы, со всей королевской конницей и всей королевской ратью, не можете управлять мыслями людей. А священник может — он просто говорит человеку, что думать о том или о сем — грех. Хуже другое, когда человеку указывают, о чем нужно думать, а если люди начинают о чем-то думать — у них руки чешутся за это взяться. Например, пойти священной войной на нечестивых — в роль коих, по-моему, вы уже попали.
Побледневшая Катарина изумленно уставилась на Чародея. Туан заметил это и грустно усмехнулся:
— Разве ты не видишь, радость моя? Если мы против Святой Матери Церкви, мы — самые неблагодарные из ее детей.
— Неужели наш народ поверит в такое? — прошептала Катарина.
— Еще как поверят, — успокоил ее Род. — Верующий никогда не усомнится в том, во что положено верить. Он просто пойдет да спросит у своего духовника.
— Но ведь тогда священники смогут заставить людей делать все, чего они ни пожелают!
— А священники повинуются архиепископу, — кивнул Род. — Хотите рецепт надежного правления? Мой вам совет, постригитесь в монахи и провозгласите себя архиепископом.
— Да, но монахи провозглашают, что слово Господне делает людей свободными!
— Оно делает свободными монахов. А крестьян? Ничуть не больше, чем они были. Это отличное средство, чтобы держать народ в узде. Только скажите им, что рожденному крестьянином положено крестьянином и оставаться, а любая попытка подняться вверх по общественной лестнице — грех. И подавляющее большинство из них преспокойно подчинится. И даже не станет особо возмущаться, что хлеба не хватает или новую одежду купить не на что — потому что им изо дня в день твердят, что Бог терпел и нам велел, и что блаженны нищие, ибо их есть царствие небесное. Мол, на Небесах за все страдания воздастся сторицей — но здесь и сейчас они воздаяния не дождутся. Да, священники могут облегчать людские страдания, но те же священники мешают людям самим позаботиться о себе.
— Но как раз в этом и лежит основа всех притязаний аббата, — перебил Туан. — Он желает полностью взять в свои руки помощь бедным, чтобы облегчить их страдания.
— Само собой, и сделать их полностью зависимыми от него. И тогда вся чернь будет повиноваться только ему.
Туан поморщился: однажды он и сам сумел объединить раннимедских нищих и попрошаек в могучую армию.
— Не хочешь ли ты сказать, что Церковь жертвует, только чтобы получать?
— Нет-нет, конечно, начинается все совсем не так. Но пройдет совсем немного времени, и даже самый праведный и возвышенный духовник сообразит, что вокруг множество очень благодарных ему людей, которые с готовностью исполнят все, что он им ни прикажет. И вот тогда он начнет возвращаться к заботам мирским.