Чарлстон

Рипли Александра

– Да это же Кудио! – воскликнул Пинкни. – Папаша Кудио!

Пинкни взобрался на пристань и шагнул навстречу заросшему седой щетиной морщинистому старику.

– Слава Богу, мистер Пинкни. Я уже не чаял увидеть вас снова.

Кудио проворно вскарабкался на пристань. Пинкни обнял его.

Для долгих разговоров не было времени. Прилив не ждет. Пинкни узнал, что Кудио все еще живет в своей хижине, в которой прожил целых пятьдесят лет, и что внуки, его «мальчики», привозят ему пищу и дрова. Пинкни торопился.

– Я вернусь, Кудио, – пообещал он.

– Я буду ждать,

мистер Пинкни.

Пока они плыли домой, Пинкни рассказал Симмонсу и Билли о старике.

– Он был главным конюшим с незапамятных времен. Учил моего отца ездить верхом. И меня. И Стюарта. Он очень любил лошадей. Разговаривал с ними на особом языке, и лошади понимали каждое слово. Кудио называли конюшней Карлингтона. Каждая лошадь, на которой мы ездили, была выращена им. Он ухитрился пережить четырех жен, от которых у него было чуть ли не три десятка детей. Величественный старик. Какое неожиданное счастье, что я встретил его. Тень, жизнь кажется мне все лучше и лучше. Не сомневаюсь – мы победим.

На следующий день Симмонс разузнал, где берут образцы на анализ. Он выждал, пока никого не окажется у здания биржи, и незамеченным проскользнул на почту. Так же незаметно он зашел в банк и вернулся домой с чеком, выписанным на имя Пинкни.

– Я нашел парня, который не прочь рискнуть, – сказал он. – О результатах мы узнаем через пару месяцев. Остается только ждать.

Имени дельца Симмонс не назвал.

19

– Эмма, как твои ноги?

– Что за вопрос, Джошуа Энсон? Ты еще спроси, как у меня работает печень.

Супруг отвесил ей глубокий поклон.

– Не окажете ли вы мне честь согласиться на тур вальса, госпожа Энсон?

– Ты не в своем уме? Иди займись делами, Джошуа. А я буду штопать.

Неожиданно лицо мистера Энсона озарила широкая улыбка, отчего оно сделалось моложе. Сердце Эммы замерло в груди. Муж впервые по-настоящему улыбнулся с тех пор, как возвратился из Аппоматокса.

– Эмма, дорогая, – сказал он, – мы решили воскресить Общество. Сегодня утром мы собрались – все те, кто остался, – и обсудили необходимые приготовления. Через шесть недель состоится бал святой Цецилии.

Эмма Энсон ахнула. Не было нужды объяснять ей всю важность события. Общество святой Цецилии воплощало суть ушедшего в прошлое Чарлстона. Основанное еще в ту пору, когда город был небольшим, защищенным стеной поселением, оно всегда было символом веселости и небрежной элегантности Чарлстона. Бал, открываемый в январе в период скачек, являлся высшей точкой общественного оживления. Гости крупнейших городов Европы и Америки жаждали быть приглашенными. Для юных чарлстонок представление на балу святой Цецилии означало вступление в свет. Утрата земель, денег, рабов, фамильных драгоценностей – все это не шло в сравнение с прекращением балов святой Цецилии. Возобновление давней традиции должно было вселить бодрость в поредевшие ряды чарлстонцев, как ничто другое.

– Джошуа! – взволнованно вздохнула Эмма. Понимая друг друга без слов, они взялись за руки.

Потом Эмма задала мужу тысячу вопросов.

Как они найдут все необходимое для пунша – пунша святой Цецилии? Сумеют ли приготовить угощение? А оркестр? Ведь Общество имело свой оркестр, куда входили виднейшие музыканты Европы. Хватит ли денег, чтобы заплатить за все?

– Пусть обо всем позаботятся учредители. Миссис Энсон прикусила язык. В Общество входят только мужчины. Так было и будет всегда. Они предусматривают все, вплоть до имен на танцевальных карточках дам.

– Но ты позволишь мне хотя бы выбрать наряд, я надеюсь.

– Нет, моя дорогая. Я запомнил платье, в котором ты была в последний раз. И я пронес это воспоминание через всю войну. Благодаря ему я сознавал, за что сражаюсь.

– О Джошуа! – Губы миссис Энсон задрожали.

– В особенности веер из голубых перьев. Одно из них попало мне в нос.

Джошуа взглянул на супругу сияющими глазами. Она уже раздумала плакать. Он всегда умел заставить Эмму смеяться, когда, казалось, вот-вот польются слезы. К счастью, ничего не изменилось.

– Веер побила моль, – сказала Эмма. – Но я знаю, где он. Веер так истрепан, что даже янки на него не позарились.

– Но ты возьмешь его на бал?

– И буду им гордиться?

– Но есть одно условие, которое вы, дамы, должны выполнить ради того, чтобы бал состоялся.

– Да, конечно. Что для этого необходимо? Цветы, украшения? Мы обо всем позаботимся.

– Вы должны быть любезны с генералом Сиклзом. Эмма Энсон оторопела.

– Я понимаю, – мягко сказал ее муж, – поверь, дорогая, я все понимаю. Вы никогда не простите янки того, что они разбили нас. И никогда не перестанете презирать мужчин, не сумевших одержать победу. Мы недостойны вас. Мне горько оттого, что приходится просить о таких вещах, Эмма. Но я на тебя полагаюсь. Присутствие на балу генерала и миссис Сиклз – вот условие, необходимое для позволения восстановить Общество. Я хочу, чтобы ты назвала мне дам, которые будут с ним танцевать. А я договорюсь с их мужьями.

– Но, Джошуа, это невыносимо. Бесстыдство этого человека не знает границ. Пусть уж лучше совсем не будет бала, чем позволять такое грубое вторжение в нашу частную жизнь.

– Эмма, подумай. Подумай о том, что будет значить этот бал для каждого. Ведь соберется по крайней мере до пяти сотен человек. Поверь, два чужака затеряются в толпе. Но ты и другие должны помочь.

– Нет. Я категорически против. Это испортит все. Джошуа Энсон был изумлен. Впервые за двадцать восемь лет брака его супруга отказывала ему в просьбе.

– Эмма, я умоляю тебя.

Настал черед поразиться Эмме. Никогда еще Джошуа Энсон не говорил ей подобных слов. Эмма вспомнила, как унизил ее Дэн Сиклз. Более того, как она сама унижалась перед ним. А вдруг он расскажет кому-нибудь об этом на балу? Или уже рассказал все ее супругу? Она взглянула на мистера Энсона глазами, полными слез. О Господи, как он расстроен. А ведь только что был так горд и счастлив.

– Джошуа, прости меня. Я всего лишь сварливая старая дама.

– Вот и я того же мнения, – засмеялся он, очевидно не соглашаясь ни с ней, ни с собой.