Чарлстон
Шрифт:
– Вы замечательно выглядите, капитан.
– Спасибо, Мэтью.
Мистер Энсон аккуратно развязал бечевку на свертке и развернул бумагу.
Бечевку он положил в карман. В свертке были пара перчаток из желтой лайки и черные бальные туфли. Пока мистер Энсон натягивал перчатки, Мэтью ловко развернул каждую туфлю, а они были поношенные и заплатанные, и, внимательно осмотрев подошвы, обул старые, узловатые ноги Джошуа.
– Они еще послужат вам, капитан, если вы не будете танцевать каждый танец.
– Что ты, Мэтью! Я такой старый и толстый.
И, оба знали, уставший. Не имея пяти центов на наемный транспорт, он пришел из дома пешком, преодолев три
– Уверен, я разобью сегодня несколько сердец.
Оба старика рассмеялись.
Мягкой поступью мистер Энсон обошел здание, проверил, все ли готово для бала. Пройдя широкий вестибюль, он подошел к дамской гардеробной, постучался в полуотворенную дверь и вошел.
– Все готово, Шеба?
– Да, мистер Энсон.
Джошуа Энсон улыбнулся негритянке, сидевшей в углу в старом потрепанном кресле с изголовьем. Королевой Шебой ее назвал отец, служивший одновременно дворецким и священником на плантации Ратледжей. Она и в самом деле сделалась королевой. Все знали, что после войны, наделенная смекалкой и организаторскими способностями, она основала публичный дом на «улице мулатов». Назвала его «Золотые копи», и название соответствовало действительности. К 1878 году, когда Объединенные Силы оставили Чарлстон, она успела сколотить миллион. Неизвестно, как она им распорядилась. Она жила в небольшом опрятном домике и шила одежду для избранных клиентов, включая мистера Ратледжа и его дочерей. В течение десяти лет она помогала готовить бал святой Цецилии, руководя трепещущими молодыми служанками. Если кому-то случалось запнуться и разорвать край платья или оборку, Шеба, с ее быстрой иглой, моментально приходила на помощь.
– Я поговорю с твоими помощницами, Шеба? – Предложение Энсона составляло часть ритуала.
– Они будут очень благодарны, мистер Энсон. Королева громко позвала:
– Эй, девчонки!
Из задней комнаты, куда даже Джошуа Энсон не смел заглядывать, вышли две опрятно одетые девушки в наколках и передниках и неуклюже присели.
– Виола и Розали, мистер Энсон. Они работают в отеле. Это дочери Сели, поварихи мисс Джозефины Грим-балл.
Джошуа Энсон понимающе кивнул:
– Ваша матушка тушит устриц лучше всех в Чарлстоне. Мы используем ее рецепт для завтрака после бала. Уверен, ей не будет за вас стыдно. Вы прекрасно понимаете все приказания Шебы.
– Да, сэр, – дрожащими голосами ответили девушки. Их подавляло сознание ответственности.
Снабдив Шебу всем необходимым, мистер Энсон покинул ее. Он быстро окинул взглядом стол, на котором были носовые платки, шпильки, расчески, гребни и большая чаша с нюхательной солью. На подоконнике стояла свеча и рядом с ней – корзиночка с утиными перьями. Если какой-нибудь чрезмерно затянутой даме случится упасть в обморок, зажженное перо, поднесенное к носу, окажет необходимое воздействие.
Следующая обязанность Джошуа Энсона была для него самой приятной. Уйдя из дамской гардеробной, он взял в руки длинный бамбуковый шест, стоявший за дверью. К его концу была прикреплена свеча. Мистер Энсон зажег ее о другую свечу и вышел в темный вестибюль. Одну за другой он зажигал свечи в позолоченных и хрустальных подсвечниках по обеим сторонам окон, выходящих в портик и на улицу. Ради бала святой Цецилии газовых светильников не зажигали, на них помещали подсвечники, в которых горели свечи. Призмы рассеивали пляшущий радужный свет, который падал на зеленые листья магнолий. Мистер Энсон, медленно взбираясь по винтовой лестнице, зажег свечи на стене. Лестница
Каждый год, переступая порог залы, он испытывал волнение. Живая благоухающая темнота была все та же, как четверть века назад, когда его впервые избрали президентом Общества. Ему тогда было пятьдесят два года; по своим теперешним понятиям, он был довольно молод. Каждый год, входя в бальную залу, он переставал чувствовать груз лет. Минувших лет будто не бывало, и не было тех перемен, что они принесли с собой; он внезапно ощущал себя молодым и сильным и испытывал желание танцевать ночь напролет, до дыр в подметках. Мистер Энсон вздыхал – и принимался за дело.
Покидая залу, он на миг медлил в дверном проеме, окидывая ее строгим взором. Дюжины свечей в люстрах и настенные газовые рожки заливали светом старомодную элегантную залу. Два ряда по пять огромных колонн с каннелюрами стояли по обеим сторонам на расстоянии четырех ярдов от стен и двенадцати ярдов друг от друга. Смилакс густо увивал их, скрывая шелушащуюся штукатурку. Помимо смилакса колонны были украшены белыми цветами Альба Пленас, наиболее прекрасной и скромной из камелий. Веточки белых камелий были воткнуты в плющ, украшавший возвышение для оркестра, и в мягкий папоротник, стоявший на столах близ платформы, на которые должны поместить кубки с пуншем.
Знакомые позолоченные стулья стояли у стен, их подновленная шелушащаяся позолота не бросалась в глаза при мягком освещении. Паркетный пол, казалось, жил своей жизнью; огни отражались от нижнего из шести слоев воска, глубокие, загадочные, живые. Мистер Энсон сощурил глаза. Огни танцевали, и зала была такой же, какой бывала много раз.
Он проверил размещение и полировку медных затворов, которые держали дверь открытой. Затем мистер Джошуа помедлил. Через несколько мгновений он услышал удары колокола церкви Святого Михаила. Все повторялось снова. Он не выбился из распорядка. Мистер Джошуа засветил двадцать четыре канделябра, прикрепленных к галерее. Едва он закончил, как послышались шаги Барвелла Гиббза, ведущего кухонный персонал.
– Надеюсь, вы не погубили пунша, Барви, – сказал мистер Энсон, как говаривал ежегодно в этот день в 9 часов 47 минут пополудни.
– Вы, Джошуа, как президент, обязаны попробовать его, – последовал ответ Гиббса, ставший как бы паролем.
Процессия лакеев – с кубками для пунша, кунжутными вафлями, солеными подсушенными орехами-пекан, сандвичами с пастой из креветок и хрупкими трубочками сырных тостов – прошествовала мимо обоих стариков. Двое замыкающих, которые держали глубокие серебряные чаши с пуншем, остановились. Мистер Энсон наполнил черпак, вылил половину содержимого себе в рот и проглотил.
– Ах… Бренди, которое поставляет Генри, год от года лучше.
– Такое уж у него свойство, – сухо ответил Гиббз. – Вы одобряете?
– О да.
Мистер Энсон махнул лакеям в бальной зале.
С помощью Гиббза мистер Энсон отвязал золоченую веревку и медленно опускал ее, пока паукообразный медный шар не повис посередине вестибюля.
Барвелл Гиббз вернулся в бальную залу проверить, полностью ли накрыты сервировочные столы. Мистер Энсон спустился вниз. Музыканты прошли мимо него, но не остановились поговорить. Они опоздали на четыре минуты.