Чака
Шрифт:
Наутро женщины зулу под эскортом нескольких старых воинов пригнали к воротам крааля Пунгаше скот, и пиршество возобновилось с новой силой. Теперь, когда самое неприятное осталось позади, вчерашние противники вели себя как старые и добрые друзья, какими они, по сути дела, и были. Пунгаше усадил Сензангакону рядом бой на почетном месте и угощал его самыми изысканными блюдами. Сензангакона же, изрядный знаток яств и большой любитель выпить, не скупился на похвалы щедрому хозяину. Особенно он расхваливал поданную баранину. Баранина и впрямь была хороша, кроме того, не хвалить же ему мясо быков из собственного стада. Явно польщенный Пунгаше предложил своему пленнику-гостю осмотреть его отару, а отару эту — предмет зависти соседей — посмотреть стоило. Овцы были подобраны одна к одной, и все они были невиданной масти — белые, с черно-коричневой головой. Тут уж Сензангакона, не кривя душой, принялся
В краале выяснилось, что предусмотрительные женщины унесли на поле битвы далеко не все заготовленное пиво, да к тому же наварили и нового, справедливо полагая, что мужчинам захочется запить им горечь поражения. Запас оказался порядочным, и Сензангакона решил, что не имеет смысла откладывать пирушку на завтра. Наскоро умывшись с дороги, он тут же потребовал пива и принялся угощать им свих соратников. Далеко за полночь он велел привести овцу из крааля Пунгаше прямо к своему дому и принялся расхваливать ее. Кувшины с пивом ходили по кругу, а у овцы обнаруживались все новые и новые достоинства.
Из речей Сензангаконы явствовало, что он не так уж прост и сражение с бутелези было затеяно им не зря. Подумаешь, одно проигранное сражение! Но ведь зато люди зулу заполучили теперь овцу бутелези, потомство которой насытит все их краали! Подумаешь, три быка, да ведь отара таких овец стоит сотни отборных быков. И более того, ценой малой крови люди зулу пользуются теперь дружбой и расположением могущественных соседей. Разве это не так? Вот перед ними подарок его друга Пунгаше, залег прочности их союза.
Пиршество закончилось уже на рассвете, а наутро и сам Сензангакона позабыл многое из сказанного им этой ночью. Но с легкой руки какого-то остряка за диковинной овцой прочно закрепилась кличка «Подарок».
И вот именно эта овца, только недавно пущенная в отару, отбилась сейчас от своих товарок. Может, она и впрямь решила отправиться па поиски стада Пунгаше? Обычно овцы пасутся тесно сбитой массой, и вернуть в отару отбившуюся овцу не составляет никакого труда. Потому-то присматривать за ними поручают самым маленьким. Но тут было что-то новое: овца, точно заранее наметив себе определенную цель, рысцой двинулась в путь.
Так и не выпуская из руки бычка, Чака наспех подобрал свои палки и бросился в погоню. Но не тут-то было — овца тоже припустила. Чака уже успел здорово запыхаться, когда заметил, что вслед за ним с мягко подрагивающей холкой, размеренной рысцой трусит И-Мини. Овца успела удрать так далеко, что среди высокой травы мелькала только ее спина. Тогда Чака, окончательно отчаявшись, вспомнил об И-Мини. А что, если тот сумеет ему помочь?
— Вперед, И-Мини, вперед! — выкрикнул он и указал рукой на удаляющуюся овцу. Пес как будто только и дожидался этого. Тяжелыми прыжками он бросился вперед, стремительно сокращая расстояние. Чака в изнеможении опустился на траву, но тут же встал, желая посмотреть, как пес справится со своей задачей. Поведение И-Мини ничуть не походило на поведение пастушеских собак. Догнав овцу, пес бросился к ней, та метнулась в сторону, но он двумя прыжками снова настиг ее. И что самое удивительное, Чака так и не услышал обычного лая. Потом и овца и пес вовсе исчезли в траве. Предчувствуя недоброе, Чака побежал из последних сил. То, что он увидел, превосходило самые мрачные его предчувствия. Нелепо подвернув голову, ни траве лежала овца, а чуть в стороне от нее сидел И-Мини, спокойно, с полным сознанием выполненного долга дожидаясь своего маленького хозяина. Все еще рассчитывая на что-то, Чака с трудом повернул овцу на бок и увидел на ее горле страшную рваную рану. Не зная, что предпринять, Чака обежал к мальчишкам. Теперь уж было не до игр. После долгих и безуспешных споров решили, что все равно придется дожидаться дневной дойки. В полдень двое старших ребят на палке понесли задушенную овцу к краалю. Шагали молча. В хвосте процессии понуро тащился Чака.
Сензангакону охватил великий гнев. Распаляясь все больше от собственных слов, он кричал, что этому мальчишке ничего нельзя доверить, что теперь рухнуло благополучие его дома, что неблагодарный сын хочет разорить его, что из-за нерадивости Чаки пропали теперь те три быка, которые якобы были внесены
Совершенно позабыв о сдержанности и почтении, она кричала, что Чаке не за что быть благодарным отцу, что овца это и есть овца, а никакой не бык и тем более не три быка, что Сензангакона уж больно щедр, когда речь идет о выкупе его собственной персоны, но что когда следовало послать быков ее, Нандиным, родным, он не проявлял такой щедрости, что если бы ее муж не был толстой и трусливой бабой, то люди зулу захватили бы весь скот бутелези, а не выпрашивали бы у них овец. Все это она вопила так громко, что ее было слышно и в соседних краалях.
Сензангакона сначала опешил от ее ярости, но обвинения в трусости он уж никак не мог стерпеть.
— Можешь убираться к своим э-лангени, которые так щедры на девушек с детьми, — закричал он во всю мощь своих легких. — Убирайся к ним со своим Чакой — все равно этот мальчишка ни на что не пригоден.
Нанди бросилась к своей хижине, так сильно рванув за собой Чаку, что тот чуть было не свалился от неожиданности. Там она торопливо собрала нехитрые пожитки и наспех завернула их в циновку. Посадив на спину маленькую Номцобу, взяв за руку Чаку, с циновкой под мышкой, она вышла за ворота крааля и, ни разу и не оглянувшись на дом, в котором провела семь безрадостных лет, зашагала в сторону родного крааля.
Путь их пролегал через пастбище. На вытоптанной траве валялся брошенный в спешке глиняный бычок Чаки, но мальчику даже в голову не пришло его поднять.
Глава II
Неожиданное возвращение Нанди с двумя детьми в крааль И-Нгуга не обрадовало никого. По настоянию Мфунды ее временно поселили в доме младшей сестры, которая уже подросла настолько, что пожелала жить в отдельной хижине. Потом мужчины построили Нанди собственный дом, да так этим все и ограничилось. Положение в краале было весьма незавидным. В ее возрасте, да еще с двумя детьми полагалось бы иметь свое хозяйство. Но основа благосостояния — скот, а откуда было его взять? Вот и пришлось ей жить при матери на положении не то помощницы, не то нахлебницы. И хотя ока честно трудилась не покладая рук, родные косились на нее. Правда, никто не попрекал ни ее, ни детей съеденным куском, но, сколько бы ни работала она дома и в поле, воспринималось это как должное. Чака с первых же дней исправно ходил па пастбище. Он ревностно выполнял обязанности пастуха, однако против него тут же ополчились сверстники. Судьба Нанди и ее детей была предметом всеобщего обсуждения, и мальчишки изощрялись друг перед другом в придумывании различных способов досадить Чаке и его матери, опозорившим все племя. Заступиться за них было некому, а возможность безнаказанно поиздеваться над сыном вождя только больше подстегивала изобретательность его мучителей. Будь Чака сдержанней или научись он терпеливо сносить обиды, всем, может, и наскучило бы вскоре это занятие. Но смирению он так никогда и не научился, постоянно заводя с обидчиками безнадежную драку. Более того, всякий раз, когда Нанди удавалось добиться у обычно скрытного Чаки признания в причиненных ему обидах, она подымала крик на весь крааль, над чем немало потешались его обитатели.
Выделяясь ростом и силой среди своих сверстников, Чака мог бы легко победить в драке любого из них, но в том-то и дело, что ему никогда не удавалось встретиться с противником один на один. Тогда он выработал новую тактику. Отбросив принятый среди мальчишек всего мира | ритуал вступления в драку, он молниеносно бросался на обидчика и успевал задать ему жестокую трепку до того, как к тому поспевали на выручку товарищи. Желающих задирать его становилось все меньше и меньше. Привычка рассчитывать только на собственные силы была, таким образом, привита ему в самом раннем возрасте, а положение отщепенца и постоянная угроза оказаться высмеянным заставляли его с особой тщательностью следить за своими поступками. Все реже вспоминалась ему жизнь в отцовском краале, и, если бы не Нанди, он, возможно, и вовсе позабыл бы о тех днях. Однако но вечерам Нанди, страдая от униженного положения в родном краале, пыталась подыскать слова утешения и заглушить собственную боль. Утешая сына, она постепенно и сама поверила, что мальчику се предстоит славная и завидная доля, что все свалившиеся на их головы беды — лишь временные испытания, а пройдя их, ее сын, ее огонек — ум-лилване — как она называла его, прочно займет в жизни то высокое место, на которое он имеет полное право и по рождению и по своим качествам.