Центр круга

Slav

— Перечник тепличный. Перечить любишь…

Антонин некоторое время серьезно смотрел на Тома, потом вдруг громко расхохотался, почти сразу в уголках глаз выступили слезы, пролаял сквозь смех:

— Я как раз… на этом… вопросе засыпался на…

Он, все еще покатываясь со смеху, постепенно сполз со ступенек, лицо разрумянилось от удовольствия, обхватил подрагивающие бока. Том неожиданно для самого себя тоже рассмеялся.

После уборки долго умывались, с детским удовольствием. Антонин расшалился до того, что Том отчитывался перед мистером Дикрепитом

в мокром по колено комбинезоне. Обновленной и посвежевшей мастерской хозяин остался доволен, более работы не дал, попросил лишь много позднее сходить за покупками. Том пообещал.

Мисс Вудгроуз встретила радостно, будто с последней встречи прошли долгие годы. Антонин на глазах расцветал комплиментами и изысканными манерами, Том недоверчиво закатывал глаза, а заодно и рукава, чтобы скорее приняться за работу.

Пальцы легко сжали секатор, холмики на ладонях отозвались знакомой болью – недолго до мозолей. Том утешал себя: подравнивание живой изгороди и кружев плюща на солнечной стороне дома – почти искусство. Занятие почетное, творческое, не всякий справится. Антонин, как назло, оказался «не всяким». Он напросился к хозяйке на обед, а по возвращении нахально разлегся на газоне, вновь стал вредным и непокорным магом, который тяжелее волшебной палочки в руках ничего не держал.

Язык Антонина работал также споро, как и секатор Тома. Наверно, обильные приемы пищи и болтливость взаимозависимы. Хвала строгому режиму приюта, мелькнуло у Тома, за сильный характер и подобающие привычки, ни один маг–репетитор такого не привьет.

Шутки Антонина становились все глупее, жестикуляция развязнее, речь замедленнее, а конопатая физиономия так и лоснилась от лености. И у Тома закралось подозрение: не О’Бэксли ли девичья фамилия матери Антонина? Великобритания мала по сути, Англия еще меньше, а пути Долоховых неисповедимы…

Терпение иссякало, Том спросил с раздражением:

— Антонин, ты можешь работать молча?

— Я вообще не хочу работать, – последовал ответ. – Сейчас лето и у меня законные каникулы.

— Ошибаешься, – возразил Том язвительно. – Каникулы были, когда мы учились в Хогвартсе, а сейчас трудовые будни… Будь другом, подай перчатку.

Антонин потянулся к перчатке, но длины руки не хватило, обратил к Тому жалобный взгляд. Том выругался в голос, перешагнул друга, взял перчатку сам. Антонин поерзал на газоне, сцепил пальцы на груди.

— Все равно не хочу работать…

— Да и не работай! – воскликнул Том, щурясь на мелкую занозу. – Очень нужно. Все равно пользы от тебя, как от субботних проповедей.

Чес языком, видимо, не считался работой, и Антонин продолжил односторонние дебаты:

— Вот ты, конечно, меня извини, но с Августусом у тебя больше схожего. Вы оба себе на уме…

— Я на уме? – впервые возразил Том, и дискуссия стала полноценной. – А кто тайком метлу в Хогвартс пытался протащить?

— А кто в ванной запирался? Мы с Элджи, знаешь, как волновались?

— Да–а! – протянул Том с иронией. – Волнова–ались. Только каждый о своем.

— Хорошо, – уступил

Антонин с присущей только ему легкостью. – Элджи волновался, а я любопытничал. И что с того? Ты мог выйти, успокоить, ответить на вопросы. И дальше бы себе сидел!.. Мы же вместе это дело начинали.

Том раздраженно поправил перчатку – велика, только мозоли натирает, и занозу от нее саднит.

— Не ври, не вместе. Вы с Элджи тайком в библиотеку убежали. Августус весь извелся от неизвестности.

— Но мы вернулись, – заспорил Антонин. – И рассказали все начистоту. А ты и потом умалчивал, и про Запретный лес почти ничего не сказал. Чего ты вообще туда потащился?

— Об этом я вообще говорить не хочу.

Антонин почесал нос, шмыгнул раз–другой, вновь уступил:

— Ладно, не станем. И все равно ты скрытничаешь, как Августус. Между друзьями секретов быть не должно.

— Друзья, – хмыкнул Том тихонько. – Топить вас, как котят, в младенчестве. Ты мне вот что скажи… А вваливаться в мою жизнь – по–дружески? А бить окна в приюте… хотя нет, за это спасибо. А орать сальные стишки на весь магловский парк – по–дружески?

— Я того… чудил маленько. Друзья разными бывают, а дружба меж ними одинаковая, на одних правилах держится. А разговор не передергивай, не передергивай! Мы о скрытности говорили и о секретах от друзей.

Том отложил секатор, повернулся к Антонину.

— Я тебе так скажу. Настоящий друг, если он, разумеется, настоящий, должен понимать, когда задавать вопросы, а когда промолчать. Порой надо сделать вид, что нет никакого секрета, потому что для твоего друга так лучше. Порой самому надо догадаться, в чем секрет.

— А ежели я недогадливый!

— Не мои проблемы. Учись шевелить мозгами.

— Чтоб стать таким как ты или Августус? Не уж, братец. У меня хоть лицо и некрасивое, конопатое, но прятать за маски я его не стану. Ни–ког–да.

Том вдруг странно улыбнулся:

— Ты, братец, уже его прячешь. Играешь тут хамоватого строптивого мальчишку, а сам…

— Ну–ну, – подначил Антонин, глаза недобро сузились, – договаривай, что «сам»?

— Ты знаешь что, – отпарировал Том хладнокровно. – И я, как настоящий друг, делаю вид, что не замечаю. Не замечаю за весельем и шутками эту озлобленность и тоску. Никто, Антонин, при хорошей жизни не сменит уютный дом на сырой подвал с крысами. Хочешь быть смешливым жизнерадостным Долоховым? Будь им, я не возражаю. Но и мне не мешай быть неразговорчивым и скрытным Реддлом, у меня есть на то основания. И не хуже твоих.

Антонин поджал губы, отвел взгляд. Том тоже отвернулся, на сердце удивительно полегчало, то ли от долгожданной тишины, то ли от задушевной беседы. Раздражение у обоих пошло на спад, дышали ровно, почти в унисон. И даже хорошо было вот так молчать, думать о своем и об общем одновременно…

Но Антонин и теперь не мог быть серьезным слишком долго, встрепенулся, глаза оживились.

— О!.. еще шутку вспомнил! Том, знаешь, какая разница между бешеным гриффиндорцем и голодным драконом?..