Центр круга

Slav

Всего через секунду, а то и меньше, Антонин исчез в доме. Том даже зарычал от бессилия, на ходу схватил корзинку, бутылки с молоком обиженно звякнули. Расстояние до дома мистера Дикрепита преодолел быстро, шаг от гнева был размашист, стремителен, с губ еще срывались ругательства, за которые и от церкви могут отлучить.

Остановился резко, у приоткрытой двери террасы. Негодование на Антонина еще кипело по венам, и Том забыл о приличиях, выкрикнул чересчур требовательно:

— Мистер Дикрепит!

Старик не отозвался. В приоткрытую щелку видно, что

хозяин в кресле–качалке, жилистая рука на подлокотнике, уголок газеты. Скорее всего, просто задремал. Том подождал, вновь позвал, но уже громче:

— Мистер Дикрепит!

И опять без ответа, даже не шевельнулся – крепок днем старческий сон.

— Старый плотник, – выругался Том, бесцеремонно шагнул на террасу. Стал выставлять содержимое корзинки на столик, попутно заговорил, в надежде, что старик соизволит проснуться: – Извините, что без приглашения, мистер Дикрепит, но Вы не отзывались. Тони сейчас у мисс Вудгроуз, однако не думаю, что мое присутствие Вас тяготит. Тут все, как и просили, молоко, хлеб, сосиски, горчица… сигареты, ого!.. не многовато ли, мистер Дикрепит? Сэр?..

Разговор с пустотой начинал нервировать.

Том отставил корзинку, на террасе стало так тихо, что услышал собственное сердцебиение. Закралось жуткое подозрение: разве не должен дряхлый курильщик хоть немного похрапывать? Волосы на затылке зашевелились, но Том все равно шагнул к креслу–качалке. Голова мистера Дикрепита была запрокинута, у уголка рта чуть выступила слюна, плечи разведены в стороны, будто старик пытался скинуть вязаную кофту. Лицо спокойно, никакой тревоги, лишь между бровей залегла глубокая морщина, от краткой боли.

Том стоял неподвижно, только рука сама собой потянулась к старику, а, едва коснувшись, отдернулась. Будто обожглась. И об лед можно обжечься… но мистер Дикрепит не был холоден, рано, да и на дворе теплое лето, небо безоблачное. Какая насмешка.

Том забыл дышать, просто смотрел, запоминал каждую морщинку, каждую деталь и новое пугающее чувство. Запоминал с фанатичностью ребенка, который боится уродливых ведьм, но даже сквозь пальцы поглядывает на картинки с ними, чтобы знать, чего же нужно бояться впредь.

Шаги по мощеной дорожке, со двора послышался знакомый голос:

— Том, я уже все. Не сердись по…

Затем скрип ступеней: поднимается на террасу. Том вздрогнул, воскликнул по–трусливому спешно:

— Стой там! Я выйду!

Антонин остановился с нехарактерным послушанием, медленно попятился. Том с великим трудом заставил ноги двигаться, вышел, плотно закрыв за собой дверь. Глаза смотрели невидяще, пальцы юркнули в карман, сами собой отделяли от связки Крестной два ключа.

— Дойдешь до приюта, как я тебя утром вел. Тем же путем – через лазейку в заборе – проберешься на задний двор…

— Том, что слу…

— Не перебивай! Просидишь в кустах, пока шесть раз не досчитаешь от единицы до ста. Считай неторопливо, тебе спешить не нужно. Затем в наглую… ты это умеешь… через задний двор, дойдешь до приюта. На панику, если таковая будет, внимания не обращай. Она

даже на руку: в толкотне сразу не заметят. Ни с кем не говорить, с девчонками тем более. Тем же самым путем, которым мы вчера и сегодня ходили, вернешься в подвал. Будешь сидеть тихо–тихо, пока я не приду. Вот ключи, сбереги их, вечером отдашь.

На бледных щеках Антонина веснушки стали еще нелепее, он спросил совсем тихо, с мольбою:

— Том… Что случилось-то?

— Мистер Дикрепит умер.

Как свист гильотины. Антонин бросил на закрытую дверь испуганный взгляд, отшатнулся, ключи звякнули в дрожащих пальцах. Больше вопросов не было, настоящий друг, тут же кинулся исполнять.

Едва «умер» прозвучало вслух, Том осознал подлинный смысл произошедшего, кисти рук и ступни внезапно похолодели, колени подкосились. Уже один, он без сил опустился на ступеньку, обхватил голову руками.

Как такое возможно? Есть человек, и вот его уже нет. Просто и страшно. А что остается? Глупые фотографии, пыль на каминной полке, горка окурков и быстро холодеющее тело.

— Всего лишь тело…

***

Это могло бы быть смешно, если не было бы так серьезно.

Рослый полицейский чесал ус кончиком карандаша, тактично кивал, но взгляд оставался незаинтересованным, пустым. То ли уже мечтал о сытном ужине, то ли о мягком диване, тепле от камина. Вокруг тоже толпились сочувствующие и просто любопытные, а робкие поглядывали из окон собственных домов. В толпе виднелись даже знакомые лица сирот, от ряс монахинь вообще в глазах рябило. Еще бы, такой конфуз!

Том осторожно поглядывал в сторону дома мисс Вудгроуз, там у калитки сестра Люк с каменным лицом расспрашивала хозяйку. Или допрашивала?.. У сестры Люк эти понятия равноценны, с таким-то характером нужно рождаться мужчиной, становиться профессиональным солдатом или констеблем. Ее слова хуже клещей, всю душу вытянут. Мисс Вудгроуз простодушна, и присутствие в ее доме второго сироты раскроется быстро.

По виску поползла капелька пота, но это и все, больше ничто не выдало его беспокойства. Том заставлял себя дышал глубоко, сердце стучало размерено, во взгляде ни суеты, ни страха, руки скрещены за спиной, плечи расправлены. Такие гордецы даже с костра инквизиции плевали в лица мучителям.

И мы будем плевать, успокаивал себя Том, с трудом протолкнул комок в горле.

Сестра Люк, наконец, отошла от мисс Вудгроуз, по непроницаемому лицу ничего не понять, но и идет не к нему, а к сестре Маргарет. Том незаметно придвинулся ближе к ним.

Сестра Люк заговорила резко, будто ворона закаркала:

— Совсем из ума выжила.

— Так все плохо? – неопределенно уточнила сестра Маргарет, лицо при этом выражало крайнюю обеспокоенность.

— Да, не с Реддлом, – фыркнула сестра Люк презрительно, – а с ее головой. К Реддлу у нее претензий нет, напротив, хвалит не нахвалится… А сама путается в именах. То Томом назовет, то… каким-то Тони. Все про завтрак лопочет, про то, как мальчики кусты стригли. Откуда мальчики? Реддл здесь один был.