Центр круга
Шрифт:
— Вернусь, как все уснут.
Антонин не ответил, как волк в полнолуние, вздернул подбородок к небу, почудилось вот сейчас же и затянет тоскливую.
***
За приготовлениями ко сну разгорелись привычные споры и разборки. Менялись участники и причины ссор, но неизменным оставалось одно: каждый отвоевывал свою территорию.
— Хоппс, что за дела?! – завопил Мартин у открытого платяного шкафа.
Хоппс в это время уже забрался под одеяло, ответил вяло:
— Для тебя, Свенсон, я мистер Хоппс, понял?
— Лье ты Хэмпширское, а не мистер Хоппс! Какого черта твои рабочие
— Эта полка мне удобнее, она вровень с руками. Я что наклоняться должен?
— Мне до этого какое дело? Ты по футу в месяц растешь, вот ты и думай: наклоняться или нет? В прошлом году ты у Стью полку отобрал, сейчас у меня, скоро для твоего роста полок не останется, будешь вещи на шкаф складывать?
— Хоть бы и так, тебе что?
— Ничего! Кроме того, что моя воскресная рубашка теперь воняет тобой!
Перебранка тянулась и дальше. Щепетильный до порядка Мартин Свенсон ярился у шкафа, перекладывал вещи с полки на полку, а Хью Хоппс лениво огрызался с кровати: полка все равно останется ему, а рубашку Мартину придется самому отстирывать. Комната полнилась только их голосами, другие, не вмешивались, занимались своими делами.
Сколько Том помнил, Мартин Свенсон всегда был таким занудой и педантом. Он все делал до конца и с особенной тщательностью: и выглядел опрятнее других, хотя это казалось невозможным, и одеяло застилал лучше всех, ни морщинки, ни складочки, и псалмы заучивал с рвением фанатика. Том не знал случая, чтобы Мартин не вымыл руки перед едой, хотя они с Пиклсом долгое время пытались его на этом подловить. За такое поведение, пожалуй, Мартина и выбрали главным по комнате. Он распределял дежурства по столовой и по уборке спальни, доводил до сирот мелкие поручения сестер, выполнял всю грязную, по мнению Тома, организаторскую работу, однако на этом полномочия заканчивались. Уважения или страха к Мартину никто не испытывал, обращались с ним, как с брехливым псом, что лает, но укусить не посмеет.
У Хью иная история. Он попал в приют в возрасте девяти лет, и как, оказалось, до того момента рос невыносимым неряхой. Это стало заметно даже среди воспитанников приюта, Том иногда брезговал садиться за один стол с Хью, столь дурно несло от его одежды. Единственный, с кем Хью удалось сдружиться, был Дирк Дейвис, и то только потому, что в приют их распределили практически одновременно. Том вспоминал, что уже на следующий день после появления Хью в приюте, возникли шуточки о его росте и нескладной фигуре. Повседневная, рабочая и воскресные одежды ему не подходили, тут коротко, там жмет, здесь топорщится. Монахиням тогда пришлось шить буквально на заказ, но всего через полгода одежда оказалась малой. И все началось заново… Сироты открыто дразнили Хью аристократом, мол, носит одежду только индивидуального пошива. А самонадеянный Хоппс умудрялся этим гордиться, напускал на себя важный вид, что вкупе с неряшливостью создавало комичную картину.
Том за спором не следил. Вот уже несколько минут возился с чемоданом, изображать задумчивость не было нужды: в голове зрел план о переселении Антонина из голубятни. Со стороны выглядело так, словно он никак не мог открыть чемодан. Том еще поклацал запорами, посопел, затем с раздражением пнув чемодан, обратился
— Пиклс, у тебя самодельные отмычки остались?
— Тебе зачем? – удивился тот.
Перебранка между Мартином и Хью стала затихать, потому Том понизил голос:
— На чемодане замок заклинило, а там пижама.
— Они у Николаса, – сказал Пиклс весело, – подожди, сейчас кликну. Николас!
Том вздрогнул от того, насколько громко Пиклс окликнул Ламбета, слишком громко. На третьей кровати у противоположной стены заворочалось, взлохмаченный Николас приподнялся на локтях.
— Чего?
— Верни отмычки! – потребовал Пиклс.
Теперь в комнате звучали лишь голоса Пиклса и Ламбета, Том неуютно поежился.
— Сейчас?! – рявкнул Николас возмущенно.
— Нет, через неделю! Боже, конечно же, сейчас!
Николас с ворчанием вылез из-под одеяла, стал рыться в тумбочке, изнутри повалилось всякое барахло.
— Зачем сейчас-то? – бухтел он с недовольством. – Утром бы и отдал…
— Они Тому нужны! – прикрикнул Пиклс. – У него чемодан заклинило!
— Пиклс! – одернул Том, но было поздно. Теперь все двенадцать мальчишек были в курсе того, что пижама у Реддла в чемодане, но замки заело, и срочно требуется отмычка.
Том одарил Пиклса убийственным взглядом, но тот изумленно вздернул брови.
— А что такого?
Со спины к Тому подошли, на плечи опустились две ладони, с силой оттолкнуло в сторону. Том успел лишь оглянуться.
— Зачем отмычка, Ребус, – оскалился Стайн недобро, выволакивая чемодан в проход между кроватями, – если есть друзья?
Заинтересованный Уорлок бросил возню с расстегнутой пижамой, кинулся к Стайну с воплем:
— Друг в беде не бросит, верно, Ребус?
— Ты мне не друг, Уорлок, – возразил Том, присел на свою тумбу.
— Это и радует. Стью, пасуй мне! Устроим чемоданбол. Эй, ребята, кто еще хочет поучаствовать?
Чемодан был тяжел, но Стайн поднатужился, подхватил на плечо, так словно собрался всерьез пасовать Уорлоку.
Том вдохнул и выдохнул, принялся расстегивать подтяжки, как обычно перед сном. Тут главное не потворствовать массовым забавам: станешь играть по их правилам и проиграешь; кликнешь сестер – прослывешь трусом, хуже этого только церковный хор; а изобразишь равнодушие, в миг отвяжутся. Он уже и прежде изображал равнодушие, и всегда отвязывались: псы гонятся только за теми, кто убегает. Волшебная палочка грела правое запястье, и Том тихо ликовал, что самое дорогое все же при нем.
Лицо Стайна покраснело от натуги, но чемодан не опустил, даже умудрялся перекладывать с плеча на плечо.
— Уорлок, Стайн, хватит, – возник неподалеку Мартин. – Скоро обход, всем нужно ложиться.
Уорлок и не слышал, всем своим видом призывал других поучаствовать в игре. Том теперь и вовсе отвернулся к стене, буднично расстегивал пуговицы на манжетах, но будто бы и затылком видел сирот. Ждал того неосторожного, кто рискнет присоединиться. Конни Кларк покосился на спину Тома, вспомнив о чем-то давнем, глубже закутался в одеяло. Хоппс и Дейвис обменялись красноречивыми взглядами и разошлись по кроватям. Остальные же знали Тома слишком долго, чтобы завязывать с ним ссору из-за такого пустяка.