Цена тишины
Шрифт:
«И сколько же раз ты его употребила, Изабелла?» спросил я тихо.
«Не твое дело. Ты во всяком случае в безопасности. Пока. А если Виктор узнает, что ты направил на меня пистолет, тогда уж тебе точно не жить».
Я протянул ей пистолет и сказал: «Стреляй».
Она взяла пистолет, наставила его на меня и нажала курок. Был щелчок и ничего больше. У меня отчаянно заболело сердце. Изабелла вертела в руках пистолет: «Какая неудача», ехидно сказала она. «Он оказывается не заряжен. Ну как? Тебе еще все хочется умереть?»
Только что переживший момент смерти,
Она сказала: «Не раньше пяти вечера. Когда жара спадет. На столе алкоголя залейся. Давай пить. Я организую закусь».
Она сходила на кухню и притащила разнообразие консервных банок. Мы пили из бутылок и ели из банок за неимением чистой посуды.
Я объяснялся ей в любви. Я хотел запомнить эти часы нашего уединения. Впереди был мрак.
Она сказала: «Только не пытайся меня использовать для информации. Я тебя сюда не приглашала. Мы ждем Тригера. И о нем я тебе тоже рассказывать не буду. Я тебя с ним не знакомила.»
Я спросил: «Кто я для тебя?»
Она, не улыбаясь и не ехидничая, спалила меня взглядом чернейших глаз и выдохнула одно только слово: «Раб».
Я не поверил, что она это серьезно. И ответил: «Не могу. Не те гены».
Ах, как она красиво расхохоталась. «Ладно, считай, что я шучу, если тебе так будет легче. Утешаться будешь с Эллочкой. Она предназначена тебе в жены». И съязвила: «Вы кажется уже познакомились поближе». И опять расхохоталась.
Мы оба уже прилично набрались. Я взял немытый стакан, наполнил его и выплеснул ей в лицо.
Я перепугался того, что сделал. Вид у нее был жалкий. С расползающимся макияжем и обвисшими на лицо мокрыми прядями.
Она схватилась за пистолет, но передумала. Убить человека в центре Тель-Авива, средь бела дня – это чревато.
Она сказала: «Браво. Ты проявляешься. И быстрее чем я думала». И ушла в ванную комнату, приводить себя в порядок.
Из сказанного я ничего не понял. Но испытал облегчение, решив что пронесло.
Оставшееся до пяти время мы дремали на диване, на приличном расстоянии друг от друга. Я закрыл глаза. Мне мерещился кошмар. На меня из какой-то центральной точки под потолком конусообразно падали черепа. Каждый из них нацеливался мне в лицо, грозя впиться в меня приоткрытыми челюстями. Почти достигнув моего лица, они исчезали. Растворялись в воздухе. Мне казалось, что я чувствую смрад из их открытых челюстей.
Я открыл глаза. Изабелла лежала, как если бы спала, с ровным дыханием. Я позвал: «Изабелла… Изабелла… я брежу» Она повернулась ко мне спиной, пробормотав: «Пить надо меньше».
Я старался больше не закрывать глаза. А в пять часов она поднялась и сказала: «Поехали».
Я застегнул обысканный чемодан, а Изабелла взяла только сумку.
Изабелла объяснила, что нужно взять шерут – автомобиль на четырех пассажиров и водителя, курсирующий между городами. Стоянка была возле рынка.
Потная толчея на рынке и вокруг раздражала. Я боялся потерять Изабеллу, и ей пришлось взять меня, как мальчика, за ручку.
У стоянки шерутов
Шофер привел еще одного пассажира, чтобы получилось на четверых и мы поехали. Осторожно пробираясь в толпе, пока не оказались на прямом шоссе до Иерусалима. Открытые окна шерута не спасали от жары. По непонятной для нас причине шофер не включил кондиционер. Изабелла высунула голову в окошко, чтобы ее обдувало ветром, и ее волосы развивались как черный роджер. Старик бормотал молитвы.
Дорога пошла наверх между отвесных гранитных скал серо-стального цвета и скудной растительностью, пробивающуюся из трещин между глыбами. Солнце поджигало кварцевые вкрапления в камнях и скалы лучились. И картинка была фантастическая.
Изабелла усмехнулась, заметив мой телячий восторг: «Наслаждайся, дорогой. Не долго осталось». И сбросила меня этим опять в состояние растерянности и страха перед тем, что мне предстояло. Краски для меня поблекли. Я потерял способность им радоваться. Изабелла подхлестнула: «Скоро приедет Тригер и за тебя возьмутся». Я замкнулся в своем страхе. Спрятав его в себя поглубже. Не надо выдавать свою слабину.
В Иерусалим мы приехали к вечеру. Солнце уходило, ослабляя это пекло. «Грехов Ганурит», назвала Изабелла адрес для шофера. С полчаса мы покрутились между улицами и улочками. Изабелла расплатилась. И шофер уехал с бормочущим молитвы стариком и еще с кем-то, кто молчал всю дорогу.
Лифта в этом блочном доме не было. Я волочил свой чемодан – подарок Тригера, а Изабелла свою сумку на пятый последний этаж. Вход с лестницы был прямо в гостиную. Она оказалась сонным царством. На диване у окна спал Тригер. У меня сразу кольнуло в сердце – мрачное осознание опасности. Сработало и саркастическое предупреждение Изабеллы.
На полу, на пляжном полотенце, раскинул конечности бородач с нечесаной гривой темных волос. От его храпа жалобно позванивали стаканы на столе с пустыми и полупустыми бутылками, начатыми бутербродами и неизменными консервами.
«Это господин Дверной», представила тело Изабелла. Главный палач и серый кардинал. Не вздумай с ним повздорить.
Я поставил чемодан на стул и вгляделся в еще два живых трупа на полотенцах на полу.
«Это Левушка, бывший боец Цахала, фронтовик-танкист. Один удар – и кость у тебя переломана. По совместительству алкоголик. С ним не пей. Изувечит. А рядышком – придворный поэт по кличке Архангел. Автор бандитской поэмы «Иерусалимский карнавал». Всех нас туда включил. Язык острый и глаз точный. Ребята ворчат на его поэтические зарисовки. Кое-кто грозит посчитаться, но за ним герой Левушка. И Тригер не против. В общем, как выразился Архангел в своем «Карнавале» – «земля святая, жители не очень».