Цена добра
Шрифт:
Война также расширяла наш кругозор. Если раньше дети думали, что мир начинается с гор перед аулом и кончается горами за аулом, теперь они переживали за блокадный Ленинград, радовались мужеству Сталинграда. В наших детских сердцах вмещалось так много восхищения героями и Родиной. Гордились подвигами, плакали, когда наши отступали, радовались каждому маленькому продвижению наших войск.
Именно война подарила мне в детстве умение мечтать. Мои детские мечты уносили меня то в блокадный Ленинград, где я совершала подвиги, убивая фашистов, то удавалось убить Гитлера, и весь мир чествовал меня.
Мне бы просто«…Мы победили, война кончилась!»
Да, наконец, война кончилась. Победа была общая, одна радость на всех, и мы, дети, ликовали со всеми. И я – мечтатель – торопила каждый день.
Наземь радостно упастьИ прижаться грудью к травам,К росным веткам ивняка,К скалам, теплым и шершавым,К ясной влаге родника.Были тяжелые послевоенные годы. Засуха стала настоящим бедствием. Люди работали не покладая рук: кирками, лопатами. Мы учились вечерами, а днем помогали своим матерям.
Я искала одиночество, только оно позволяло мне погружаться в свои мечты. По дороге в школу и обратно я учила стихи Гамзата Цадасы и Мухтара Абакарова, чтобы декламировать их на школьных вечерах. Расстояние от нашего аула до Арани, где учились все дети соседних аулов, было порядочное. Толстых больших книг я еще не читала.
Однажды на уроке математики произошло то, что круто повернуло мою жизнь. В пятый класс к нам пришел новичок. Это был худенький, бледный и высокий мальчик по имени Саид. Он был молчалив, никто ни разу не видел его улыбающимся. Друзей в классе у него не было. Как звонок с урока – он с книгой в руках выходил и на урок первым заходил в класс. Все предметы он знал на «отлично», при этом никогда не поднимал руки, но когда учителя его спрашивали, уверенно, с достоинством отвечал.
Однажды на уроке внеклассного чтения учительница Патимат его спросила:
– Саид, для меня и для всех ребят ты настоящая загадка, уже два года, как ты здесь учишься, но почему-то ни с кем не дружишь, не общаешься.
– Разве я плохо учусь? – спросил он, приподняв левую бровь.
– Учишься ты очень хорошо, но нужно быть общительнее, раскованнее.
– У меня своя программа жизни! – ответил он, прервав учительницу.
– Может быть, эта программа и
– Пожалуйста, секретов нет!
– «Анна Каренина»? – удивилась Патимат.
– Да, я уже и «Войну и мир» прочитал, – спокойно ответил он.
– И что же ты понял из этих книг?
– Что не понимаю, я не читаю!
Диалог их длился долго, в результате Саид обещал на следующем внеклассном чтении рассказать о Льве Толстом и его книгах.
В тот день в мое сердце упало золотое зернышко. Я стала просить у Саида на несколько дней «Анну Каренину». Он согласился, но предупредил: «Листья не сгибать и никаких меток карандашом не делать». И в первый раз в тот день я увидела такую ироническую улыбку на его лице, мол: «Что же ты, девчонка, поймешь из этих книг?».
Хотя я не знала русского языка даже на тройку, содержание книги я поняла. Когда Анна Каренина бросилась под поезд, я ревела. Бабушка и мама не понимали, что случилось. Я коротко пересказала содержание книги.
– Вот ненормальная, – кричала бабушка, – плохо, что ли, ей жилось с таким порядочным мужем! Сидела бы около своего мужа и ласкала бы сына.
– Любовь женщину делает сумасшедшей, нельзя ее обвинять, и любовь дается от Аллаха, – вздохнула моя мама.
Я вернула Саиду книгу на день раньше, чем обещала. Ему очень понравилось, что я обвернула книгу в газету.
– Теперь я хочу прочитать «Войну и мир», – попросила я.
– Это тебе еще рано, я тебе что-нибудь другое подберу, – обещал Саид.
– Я хочу читать только то, что написал Толстой!
– Будет тебе Толстой!
Хотя по школьной программе не изучали творчество Толстого, я в десятом классе прочитала «Войну и мир». Конечно, я многого не понимала, но патриотизм и дух русского человека, его мужество входили в меня каким-то светом, поражали героизм, единство в борьбе с врагом. А позже я поняла самое главное – что все это мне давно знакомо, что я видела воочию многих Болконских – они у нас в каждом ауле. Когда французы ворвались к ним, стреляя во врагов и идя на верную смерть, Болконский (отец) кричал: «Это мой дом!» Разве один раз мы слышали эти слова от Гаджидады, Омардады и многих старожилов маленьких аулов, когда они рассказывали о героях? Нет, мы их слышали много раз.
Когда в Литературном институте мне достался билет, в котором стоял вопрос о патриотизме в романе Льва Толстого «Война и мир», я подытожила свой ответ выводом: в каждом ауле, в каждом уголке нашей Родины есть Болконские. И гений Лев Толстой собрал из сердец и душ таких людей искорки и зажег пожар, который веками будет гореть, алеть для поколений, воспитывая новых и новых патриотов, которые скажут: «Это мой дом, и никому не позволено врываться в него». В конце своего ответа я добавила: «Как точно выразился швейцарский писатель Анри-Фредерик Амьель: «Делать легко то, что для других трудно, – это талант; делать то, что для таланта невозможно, – это гений».
Профессор был покорен моим ответом и почему-то записал имена наших (аульских) «Болконских». Я же всю жизнь осталась верной и преданной Льву Толстому. Потому как он и из моего сердца взял искорку, чтобы зажечь пожар патриотизма, научил меня же по-настоящему, с болью, свято любить свой дом и Родину. Он, Лев Толстой, увидел и в моем крохотном сердце искорку, которая выражается словами: «Это мой дом».
И пусть, распавшись, искры теСквозь гущу сумрака глухогоВерны заветной высоте,В единый свет сольются снова.