Целитель судеб
Шрифт:
И даже не смерть сестры он жаждал всей душой изменить, а далекий, осенний день, когда он совершил самую большую глупость и самую большую подлость в своей жизни.
Десять лет назад, став, наконец-то, хранителем вести и получив свой собственный дом, Элан думал, что он справился с болью, что забыл сестру-близнеца и теперь начал жить новой жизнью ради Арама.
Только все оказалось не таким простым. В тот же день, вернувшись домой поздно ночью, он зашел в спальню Арама и некоторое время любовался на спящего воспитанника. Мальчик все более походил на
Этот ребенок был создан продолжить то, что начал его отец - он ясно видел перемены и знал, как к ним приспособиться, в то время как большая часть виссавийцев застыли в убеждении, что их жизнь идеальна и перемены это то, чего происходить с ними и их страной не должно.
Только нести новую жизнь в застывшее общество всегда сложно. Элан помнил, как страдал от вечного непонимания Аким, и знал, что так же будет страдать и сын друга. Знал, а ничего с этим поделать не мог. Мог только поддерживать мальчика, чтобы тот не чувствовал себя одиноким.
Элан вздохнул, тихонечко прикрыл дверь, и вошел в свою спальню.
На покрытом кремовой скатертью округлом столике у окна стоял горьковато пахнущий букет белоснежной сирени. Элан улыбнулся - помогавшая им по хозяйству Дейра, дочь дяди Акима, так же как и все в ее семье любила уют и тепло, и украсила дом Элана столь несвойственными виссавийскому жилищу кружевными салфетками; вытканными собственноручно, хоть и при помощи магии, гобеленами; статуэтками пегасов над камином. Она же принесла и ворох писем, оставив его на столике рядом с вазой с сиренью.
Элан устроился в кресле у окна и начал меланхолично просматривать письма. Спать почему не хотелось, несмотря на съедавшую его после церемонии посвящения усталость: в ушах все так же звучали песнопения, перед глазами вился сполохами ярко-красный ритуальный огонь, вся одежда, а за ней и вся комната пропахли мягким ароматом благовоний.
Пропахли им и пальцы, одну за другой ломающие печати на кремовых, с вензелями, красиво подписанных конвертах. Поздравление. Еще поздравление. Теплые слова, ласкающие самолюбие. И еще один конверт, странный, неподписанный, из грубой, дешевой бумаги. Пара слов, вспыхнувший внезапно магический огонь, сожравший письмо вместе с конвертом, обжегший пальцы. Но Элану было все равно. Слова в письме обожгли больше, чем кожу - они всколыхнули в душе ревущее пламя, сжирающее так долго, с таким трудом построенные стены. Оно дало выход спавшей внутри боли, оно подняло наверх давние воспоминания. Глаза сестры. Ее смех, столь похожий на собственный. Ее лицо, казавшееся отражением Элана, ее душа, чистая, как утренняя роса. И ее смерть из-за этой твари, ублюдка, которому удалось уйти! Который, судя по письму, жил себе припеваючи в одном замков Кассии.
Ненависть, что Элан давил все эти годы нашла выход в коротком заклинании. Маг вложил в несколько слов всю свою силу, позволил ей покинуть тело, оставив за собой только безвольную, слабую оболочку, и снести с лица земли далекий замок вместе с погубившим сестру упырем.
А потом он просто откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и ждал. Смерти. За убийство, пусть даже убийство
Ждать пришлось недолго - но в дом Элана явился не хранитель смерти, а одна из трех жриц Виссавии:
– Будешь молчать о случившемся.
– Слушаюсь...
– не понял коленопреклонный Элан, но спрашивать побоялся.
Он не понимал, когда на следующий день поднялась над Виссавией буря - вождь оплакивал свою сестру.
Элану не понадобилось много времени, чтобы понять, как сильно он ошибся. И вместо замка заклятого врага, упыря, он снес замок, где вместе с детьми скрывалась сестра Элизара. Элан погубил единственных, кого еще любил вождь Виссавии.
Маг не понимал, почему его заставили жить и смотреть, как от нового удара Элизар сошел с ума окончательно и подсел на наркотики, он не понимал и до сих пор. Не понимал, зачем хранительница полгода назад заставила все открыть принцу Кассии, заставила Элана снести новое унижение и презрительные слова наследника:
– Не приближайтесь никогда ни к моей стране, ни к моим людям, маг...
А вот эти слова Элан как раз понимал. И гнев Мираниса понимал. И презрение. Так должно быть. И сейчас бы Элан не ослушался, да вот только Аланна была кем-то, кем виссавиец на самом деле дорожил. А таких людей, которыми он дорожил, в этом мире было совсем мало.
Нет, Элан никогда не любил излишне холодной девушки, никогда не жалел об их расставании, но все же питал к ней некую слабость, близкую к симпатии. И потому не мог так просто забыть об ее письме и не прийти к ней на встречу.
Когда совсем стемнело, и в замке погасла большая часть огней, Элан перенес свое тело в главную залу. Владения Арама он знал как свои пять пальцев, сам помогал воспитаннику распределить по покоям гостей, потому без труда нашел дверь в небольшую комнату, смежную с покоями Калинки, где разместили Аланну.
Тихонько постучал, даже отсюда почувствовав, что девушка не спит - сидит за туалетным столиком и расчесывает длинные, цвета спелой пшеницы волосы. Видел внутренним зрением, как она вздрогнула, опустила украшенный самоцветами гребень на столик, накинула на плечи плащ, скрывая под ним простое, домашнее платье, скрепила лентой волосы в хвост и подошла к двери.
– Это ты?
– мило улыбнулась она, пропуская Элана внутрь.
– Я рада. Жаль, что ты не приходил раньше.
– Твое письмо меня напугало, - нахмурился Элан.
– М?
– невинно усмехнулась Аланна.
– Ну если тебя ко мне иначе не затянешь... прости, что моя тень будет присутствовать при нашем разговоре, - она показала на поклонившуюся гостю Лили.
– Я не хочу сплетен. Знаешь же, какие они, кассийские придворные.
– А недоверия жениха не боишься?
– Не думаю, что Рэми будет против визита старого друга.
"Очень в этом ошибаюсь," - подумалось Элану, но спорить он не стал.
Они долго болтали, наверное, больше по пустякам. Сидели на террасе за крытым белоснежной скатертью столиком, любовались на раскинувшиеся по небу звезды, на шуршащее, черное море деревьев внизу: