Бывший рай
Шрифт:
Джел Личи убежденно приравнивал себя к сильным личностям, находящимся в тайном либо явном праве дополнять и поправлять официальные имперские власти там, где они не хотели или не могли держать под легальным социально-технологическим контролем доступное пространство-время. Сильные сих миров, у власти ли, в оппозиции, всегда единодушно полагают, что права не дают, а берут те, кто может воспользоваться основным преимуществом демократии, позволяющей вполне законно последним становиться первыми и наоборот, в зависимости от образа действия и быстротекущего момента политической либо экономической ситуации.
В образе и под личиной биологического двойника — полупомешанного профессора Джела Личи — абсолютный
Очень немногие из его министров и придворных гофконсультов были осведомлены, как единый во множестве миров суверенный левантийский рексор мог также пребывать в скромном профессорском маноре на Терранни-Приме. Но все приближенные четко знали о вездесущности передающих верховные распоряжения клонов-ассистентов, беспрекословно им подчиняясь как самому рексору-суверену. Любой из дубликатов-глашатаев был одновременно всем и никем по повелению тайного дисперсного правителя, наделенный его властью, безопасно и непрерывно распределенной во времени и пространстве.
Считалось: ни клонам-провозвестникам, ни отдельным приближенным не дано сложить в логическом порядке разрозненные фрагменты общей левантийской головоломки, где каждая часть представляла собой целое, а кажущееся целым тут же распадалось на новые бессмысленные обрезки анахроничного картона, стоило лишь сложить вместе несколько отчасти подходящих по рисунку кусочков. Таким же был и весь Левант, где рексор мог быть везде и нигде, великим и ничтожным без ущерба для собственного политического суверенитета.
Углубляться же в анализ мозаичной личностной власти левантийского суверена никому не дозволялось, и никто того не желал, поскольку за гораздо меньшие прегрешения еще вчера влиятельные клоны-распорядители и ближние придворные советники либо исчезали бесследно, либо, внезапно лишаясь полномочий и привилегий, оказывались на задворках доступной Ойкумены, иногда десятилетиями в страхе ожидая дальнейшего решения своей участи.
Судьбы тех, кто не пришелся ко двору рексора, мало кто рисковал обсуждать, многие не осмеливались не то чтобы говорить, а и думать об этом, если само собой подразумевалось — каждый дубликат рексора, как и всякий функционер, в левантийской организации есть всего лишь адекватная функция, материализованная в нужное время в подходящем для того месте, действующая от сих до сих; ничего общего, только конкретное. Минимум посторонней информации, максимум специализации здесь, сейчас, тут и там. Каждый функционер является единственным, но повторимым в своем роде лишь в виде строжайшего исключения, да и то временно, впредь до упокоения конъюнктурной повторности. В идеале человек Леванта должен быть неповторим, уникален и необратимо смертен. И вот тогда, всех их и каждого всевластный суверен, только он один, функционально может возвысить до уровня интергалактического руководства. Или же низвергнуть в бездну отчаяния и нищеты на какой-нибудь планете астрографически заброшенной в нуль-неизвестность.
Как известно тем, кому от нас положено, с некоторой грустью признавался профессор Личи, по вышеизложенным причинам организация лишалась определенной гибкости, но экономические и политические потери с лихвой компенсировались распределенной во времени и пространстве конспирацией, обеспечивающей выживание левантийской империи в течение веков и тысячелетий. Индукция превыше дедукции, где всякое обобщение и синтез есть всего лишь частный вывод
… До тех пор покамест все мы далеки от внутреннего единства, организационно нас никому не одолеть извне. Не мы по одиночке правим Левантом, а коллективные страх и надежда стать всем, перманентно оставаясь никем. Придумано давно и не нами: каждая тупоумная кухарка мечтает управлять государством, а оболваненный муштрой рекрут надеется когда-нибудь ухватиться за маршальский жезл. А мы обещаем и выполняем; не на демократических объединительных словесах, а на деле у нас последние властно становятся первым с равными шансами пятьдесят на пятьдесят. И нам решать, кто попадет в лучшую половину мужчин и женщин Леванта. По собственному повелению мы стопроцентно превозносим униженных судьбой и оскорбленных жизнью подданных. Центростремительное движение к чинам и власти, от реального к реальнейшему, во славу подчинения победоносному Леванту объединяет, коллективизирует подданных, если безраздельно властвующие над жалкими человечками, нищенствующими в едином духе, не преступят меры в интеллигибельном обобщении и дублировании функций, перемудрив лукаво…
В мир мудрых мыслей левантийского властителя три невидимых и неслышимых телохранителя рексора вторгаться не помышляли, им думать, предполагать было заказано: кто там двойник, кто нет. Сам ли владыка крепко-сладко спит в анабиозном саркофаге? Или его клон, профессор Джел Личи, верный многолетней привычке, чутко дремлет на балконе в шезлонге под пробивающимися из-за розовых вечерних облаков неяркими лучами Яриса?
Старому профессору Личи нравилось, как в вечерние и ночные часы по общеимперскому времени локальный климат-контроль приглушал блеск немеркнущего оранжевого солнца внутренней поверхности столичной планеты. Против безмятежного времяпрепровождения данного тела не возражал и коллегиальный мозаичный разум левантийского рексора, синхронно пребывавший во множестве мест в доступной Ойкумене, среди всего прочего обдумывая ситуацию на планете Элизиум, некогда ставшей наркотическим раем, а восемь лет тому назад превращенной Левантом в немаловажный источник поставки психотропных препаратов, находивших прекрасный сбыт в суперлативных мирах.
Пребывая отнюдь не в несбыточных нежно-розовых мечтаниях или в светлых прекраснодушных упованиях на обобществленную власть (выше рексора Леванта могут быть лишь душа и разум Вселенной, возможно, отчасти император Фарсалик), а в пансенсорной реальности интергалактической нуль-связи последним и первым среди равных ипостасей, адепт-магистр Джел Личи в настоящее время занимался суровой дефрагментацией информации, полученной различными способами, в чем, собственно, состоит сугубое ремесло управления большим бизнесом. Сначала дедуктивно систематизация и кодификация, затем, уже индуктивно, поиск социальных приоритетов оптимального приложения капитала и природных ресурсов.
Джел Личи, как и другие правопреемные ипостаси левантийского рексора, по преимуществу рассуждал о существовании Леванта в русле экономических категорий, справедливо полагая, что основная цель серьезного бизнеса состоит не в извлечении скорой прибыли, а в долговременном насыщении рынка товарами и услугами, востребованными суперлативными, а также несравнимо менее развитыми бессчетными мирами, не достигшими статуса доминионов и протекторатов. Если имеется спрос на незаконную деятельность, его надлежит осторожно удовлетворять, не допуская кризиса перепроизводства или безудержного роста дефицита, одинаково неприемлемых для оптимальной организации бизнеса.