Бутик для Золушки

Бояджиева Людмила Григорьевна

— Гляньте, летит! Ракета летит! — И шарахнул бутылкой отвернувшегося к окну иностранца: — Хеппи нью ер, козел!

Заехав в кусты, гостеприимные москвичи ловко раздели иностранца и выбросили в пышный сугроб.

— «Гудбай, Америка, гудбай…» — довольно пропел крепыш-таксист пересчитывая купюры в бумажнике иностранца.

Машина удалилась в сторону города, накрытого светящимся куполом.

«Мне нравится, что вы больны не мной…» — неслось из авторадио с глухим отчаянием обманувшей любви.

«Мне нравится, что я больна не вами…» — прозвучало из глубин внутренних помещений затихшего салона. Саша прислушалась. Почему-то всякий раз ей казалось, что песня про нее, про ее личную, не сложившуюся любовь,

хотя и касается совсем другой ситуации. Но что может быть печальнее: «И никогда тяжелый шар земной не уплывет под нашими ногами!» Не уплывет никогда, никогда не придется краснеть от нечаянного прикосновения любимого… Эх, Шушка! Дура, дура, дура! Ждала, ждала — вот приедет, обо всем догадается и будет стоять перед дочкой, глазами хлопать. Растерянный такой, счастливый, большой. Дождалась ведь! И все мимо! Обскакали тебя, тишайшая… Сабину тебе не переплюнуть… И ничего ему теперь ты не расскажешь, клуша растяпистая.

С наступающим, милый. Счастья тебе в личной жизни, любовь моя первая… А ты что теперь нюни распускаешь? Саша сжала зубы, и лицо стало жестким, волевым: насупленные брови, высокие скулы, глаза как перед расстрелом. Прямо памятник комсомолке. И ни единой слезинки. Ни за что!

— Не нужны мы ему, Зинка, не нужны, — сказала она вслух, как будто констатировала диагноз. — И он нам… — Саша собралась с силами, выговорила непослушными губами: — Он нам тоже не нужен! — И рухнула на диванные подушки, дав волю рыданиям.

— Простите… — послышалось рядом. — Я вам видаком не мешаю?

Саша села, пряча лицо в ладонях. Перед ней стоял огромный детина в желтых пижонских очечках и полосатом жилете неумелой ручной вязки.

— Тимур Евгеньевич. Ведомственная охрана. Меня здесь Терминатором зовут. У меня суточное дежурство.

— У меня тоже. Александра, помощник продавца-консультанта. У меня сегодня первый рабочий день…

— А у меня сессия на носу. Кассет на всю ночь набрал. Историю зарубежного кино такая потрясная дама ведет! «Гринуэй — это ледяной душ в горниле адских страстей!» И видно, что понимает, о чем говорит. Душ ледяной и горнило страстей пожирают ее хрупкое, сильное, горячее тело… Пардон, отвлекся. Не хотите присоединиться к просмотру? Да вы не беспокойтесь, если что, тут такая сигнализация — весь квартал поднимет. Я своими обязанностями не пренебрегаю, за место держусь. Шеф меня гипнотизирует — по нему камера плачет! Киногеничен до абсурда. Утром сегодня такие кадры выдал — полный атас! — Терминатор загнусавил, подражая директору: — «Дезидерио» по-итальянски — позволю себе заметить — желание! Это в самую точку покупательского интереса бьет. Желание-то у нас всегда есть!..

Саша засмеялась:

— Похоже! Вы обо мне не беспокойтесь, Тимур! Смотрите хоть всю ночь! Я здесь посижу, отоспаться мечтаю.

— Тогда, может, камин подтопить? Это я люблю. — Он ловко возродил угасающее пламя, подбросив несколько аккуратных полешек, стопкой лежащих рядом. — Так лучше. Вы только вовремя чурочки подкидывайте таким вот образом. С наступающим, коллега! — Молодой человек удалился в свою комнату, и вскоре оттуда раздались стрельба, грохот, визг тормозов и отчаянные вопли крутого боевика.

В лесочке у дороги было тихо. Лишь доносился шум со стороны Ленинградского шоссе, обозначенного вдалеке светящейся дымкой. Мелкий легкий снежок падал на опушенный инеем кустарник и черные, дремлющие елки. Под одной из них в позе пляжного отдыхающего лежал человек, одетый явно не по сезону — в пуловер и брюки. Ступни ног вызывающе торчали из-под снежного одеяла, успевшего припорошить тело. Так же вот, наверное, замерзал в степи широко известный ямщик и многочисленные неизвестные, унесенные зимними морозами. Но этого человека кто-то надежно опекал в Небесном департаменте. Не уснул он вечным сном, а пробудился, словно окликнутый с небес грозным голосом. Мужчина сел, в изумлении огляделся, протер лицо снегом, осторожно приподнялся, проверяя сохранность конечностей, морщась от боли, пощупал ушибленный

бутылкой затылок и запрыгал, замахал руками, разгоняя охладевшую кровь. Его громкие иностранные выкрики огласили окрестности. Похоже было, что пострадавший поминал и святых, и полицию, и собственную маму. Реанимировавшись таким образом, стал энергично пробираться к дороге.

Но на трассе было тихо и пусто. Наконец на дороге показался автомобиль. Мужчина отчаянно замахал руками. Слепя фарами, машина пронеслась мимо. Произнеся что-то злое ей вслед, несчастный ринулся к шоссе, не теряя надежды остановить машину. Он кричал и едва не бросался под колеса каждому появлявшемуся на дороге автомобилю, но машины объезжали раздетого человека и, прибавив газ, исчезали. А мороз все больше сковывал, пробирая до костей человека, не привыкшего, по всей видимости, к зимним холодам.

Увидев еще один приближающийся автомобиль, иностранец в отчаянии лег поперек дороги и сложил на груди руки. Иномарка затормозила, из нее вышел человек в дубленке, с неприязнью посмотрел на разутые ноги лежащего и выругался:

— Бухарики! Совсем озверели, под колеса лезут. Тьфу, бомжатник в лесу развели. Полежи на обочине, остынь. Снежок мягкий… — Он попытался отпихнуть лежащего ногой. Но тот с неожиданной силой вцепился в ботинок и ловко повалил хозяина авто под колесо…

Через три минуты автомобиль уже выезжал на Ленинградское шоссе. За рулем, однако, сидел не его владелец, а изрядно подмороженный, но ободренный спасением иностранец. Он даже стал присвистывать в такт несущейся из радиоприемника мелодии. Бросив взгляд на лежащий на сиденье кейс, открыл одной рукой замок. Крышка поднялась, обнаружив ровные стопки зеленых ассигнаций. Мужчина подмигнул своему отражению в зеркале и присоединился к поющей по радио Барбре Стрейзанд. Звучал знаменитый шлягер из мюзикла «Моя прекрасная леди».

— Я танцевать хочу, я танцевать хочу до самого утра!.. — завопил иностранец по-английски.

Глава 7

Выполняя распоряжение Карлсона, Саша пылесосила ковер в зале салона. Бронзовые каминные часы показывали десять. Отключив пылесос, Саша прислушалась — ей очень нравился хрустальный перезвон, сопровождавший уход каждого часа. «Там-там-там-там… там-там…» Знакомая мелодия… Да это же… Это ее показательный танец, принесший первую награду! «Я танцевать хочу…» из мюзикла «Моя прекрасная леди». Да, больше всего на свете она тогда хотела танцевать. Не просто танцевать — раствориться в музыке, лететь над катком, едва касаясь коньками льда. Это ощущение легкости, трепет слияния с музыкой давали ее телу удивительную ладность. Взлетавшая из-под коньков ледяная пыль приятно холодила щеки, и так гулко, так счастливо колотилось сердце, когда она, завершив финальные вращения, замерла вдруг, оглушенная рукоплесканиями огромной арены! Потом она принимала букеты из рук малявок, торжественно выбежавших на лед, поправила на шее ленточку с медалью и прижала к лицу прохладный букет фиалок. Букетик достал из-за пазухи и вручил Саше Игорь, когда она выходила из раздевалки. Это были первые дни ее романа с Игорем. Когда та самая удушливая волна заливала краской лицо от одного прикосновения его руки…

Саша присела на диван у камина и опустила лицо в букет стоящих на столе фиалок, пытаясь продлить мгновения сладких воспоминаний.

Неужели в самом деле пармские? — подумала она. А пахнут как наши. Счастьем пахнут. Обыкновенным таким, весенним, нежным, подмосковным…

Часы торопились, отсчитывая секунды, снег за окном все падал крупными хлопьями, словно на театральной сцене. Саша представила, как выходит из подъезда своего дома Сабина в алом бархатном платье и небрежно накинутых мехах, а Игорь торопится распахнуть перед ней дверцу своей пижонской машины и говорит что-то взволнованно-восхищенное. Они едут по белым улицам, ныряя то в розоватый свет фонарей, то в пестрое перемигивание иллюминации, они спешат на банкет…