Буря
Шрифт:
Вольфман растерялся. Он заморгал поредевшими ресницами и пролепетал:
— Ты… ты не имеешь права так со мной говорить. Я твой король.
— Я разговариваю не с королем и не с мужчиной. Я говорю со зверем.
Юноша застыл.
Внезапно он испугался сам себя. Его руки налились тяжестью, ноги онемели.
В мгновение ока его свирепость испарилась, уступив место глубокому смятению. Он посмотрел на Эльбу и почувствовал, как грудь судорожно сжалась. Земля провалилась. Он попытался восстановить равновесие, но понял, что теряет контроль над своим телом.
—
Вольфман болезненно покачнулся назад, зайдясь мокрым кашлем, и вытянул перед собой руку, чтобы за что-то ухватиться. Однако рука его нащупала пустоту, и мужчина неуклюже повалился вниз, ударившись коленями о ледяной пол.
На его губах проступила кровь.
— Эльба, корячась от боли, позвал он, Эльба!
Д евушка не шевелилась. Она смотрела на взмокшего от пота юного короля с высоко вздернутым подбородком и тяжело дышала. Царапины на груди горели. Слезы застыли, а обида превратилась в презрение, от которого леденела кожа.
— Воды, все просил Вольфман. Прошу, воды!
Но Эльба стояла.
Нейрис предупреждала, что танец Эльбы и Аргона не пришелся королю по вкусу. Он разозлился, заревновал. Н о в нем говорила кровь Барлотомеев собственников. К ак и в Эльбе говорила кровь Полуночных упрямцев. Так кто из них перешел черту?
К улаки Эльбы беззащитно разжались, плечи опустились. Она сошла с места, налила воды в серебряный кубок и присела рядом с мужем на колени.
— Вот, ее голос все еще был хриплым, пейте.
Юноша жадно припал губами к бокалу. Он прикрыл глаза и засопел, словно раненый зверь. Таким он и был подбитым псом, хромающим на одну ногу. Возможно, когда-то на плечах Вольфмана Барлотомея не лежало целой страны. И он был добрым, справедливым, вдохновленным юношей. Сейчас власть превращала его в уродливого человека.
— Поднимайтесь, Эльба помогла супругу встать и перекинула его худую руку через плечо. Он повис на ней, застонав от боли. Я помогу вам.
— Мне жаль…
— Все в порядке.
— Моя Эльба, лепетал мужчина, как мне жаль.
Девушка уложила его на широкую постель и прикрыла волчьим мехом. Вольфман пробормотал себе что-то под нос, а она отставила кубок с водой на столик.
Уйти или остаться? Быть Эльбой Барлотомей или Эльбой Полуночной?
Пальцы мужа вцепились в ее запястье, словно оковы. Откуда он нашел в себе силы? Эльба перевела растерянный взгляд на супруга, а он прошептал одними губами:
— Не уходи. Она сгорбилась, а он тверже проговорил. Не смей уходить.
Горло неприятно защипало. На глаза навалилась мутная пелена. Девушка медленно опустилась на холодные простыни, коснулась щекой перины и крепко зажмурилась, едва руки Вольфмана заключили ее в ловушку. Его горячее дыхание прокатилось по ее шее.
— Не смей, повторил он, все крепче и крепче сжимая ее в объятиях, не смей.
Эльба испуганно распахнула глаза, судорожно выдохнула от недостатка воздуха, а затем застыла: где она находилась? Кто ее окружал? Эльба ощутила себя такой одинокой, что сердце заныло от боли, а затем она вновь закрыла глаза и обессилено поникла.
АРГОН
Аргон
Казалось, до неба не дотянуться рукой, а ведь сильфы привыкли не тянуться к небу, а жить в небе. Ни границ. Н и четкого горизонта. Лишь бесконечный океан и синяя дымка, коридор из облаков. Здесь, в Вудстоуне, свобода была заперта в высоких стенах: восток и запад, север и юг. Станхенг окружали величественные, каменные массивы, они защищали его и душили, будто силки. Огороженные заборами дома, огороженный стеной замок. Все живое находилось в каменном плену, но никто не рвался наружу. Станхенгцы верили, что их крепость их убежище, а не клетка.
Аргон спустился в город ранним утром. Он преодолел тысячи ступеней, исследовал уголки самого древнего поселения Калахара и убедился, что людям его отца даровали еду, кров и одежду. Иногда он называл их своими людьми, но выглядело это странно. Может, и не он должен был так говорить, а сам летающий народ. Они не торопились называть его вождем своего клана даже двух кланов, учитывая, что люди Кигана тоже решились на путешествие вместе с ним но не спорили и пообещали не воровать на улицах Станхенга. Для кого-то данное обещание звучало бы абсурдно, для Аргона оно являлось показателем уважения: если действительно не примутся за родное ремесло, значит, ставят его мнение выше собственного.
Маленькие каменные домики вырастали к подножью замка. Уже с первым лучом на рынке появились торговцы, а в кузнечных мастерских зазвучали удары молотков. Аргон с интересом изучил окрестности, узкие улочки и толпы мальчишек, играющих в кости. Как только мимо проходили солдаты, ребята прятали золотые толии, будто боялись, что у них все отнимут. Но стоило страже скрыться, как тут же игры возобновлялись, и кости падали на пыльную землю, вместе с мальчишескими ставками. Аргон нахмурился, проходя мимо, а потом незаметно подкинул пару толий покрасневшему от обиды и отчаяния парнишке с перебинтованными пальцами; наверное, удача была не на его стороне. Сразу за пролетом, у разбитого фонтана, сидели женщины, они стирали одежду в грязной, застоявшейся воде. Ниже по улице несколько мужчин в разодранной одежде тащили за собой телегу с мясом. Кровь капала с мертвой туши прямо на каменные плиты и тянулась следом за торговцами. Вряд ли такое мясо подадут к королевскому столу, зато оно вполне сойдет за королевский ужин для тех, кто живет у подножия великого замка великого короля.
Аргон не знал, почему Вудстоун вызывает у него желание лишь язвить и высмеивать все, на что падает взгляд. Но он не боролся с этим чувством, а лишь принимал его и брал в расчет. В конце концов, Станхенг не был его домом. Он не должен был его любить.
Когда Аргон вернулся в замок, солнце вышло из зенита.
Юноша направился в отведенные ему покои, но внезапно заметил Эльбу. Она стояла на коленях, прямо напротив окна, и, кажется, молилась. Ее лицо освещал яркий свет, на ее платье переплетались серебристые и золотистые колосья, вышитые тонкими нитями.