Буря
Шрифт:
— С пасхи не писал…
Мадо сидела возле огня в плаще. Ее лихорадило. Жерар увидел, что в глазах у нее слезы.
— Неужели тебе его жалко?..
— Нет, не его… Себя, тебя, Люка, старушку… Ведь могло быть иначе… Но о чем говорить!.. Люк, наверно, волнуется…
— Утром узнает. А ты ложись, это от усталости, на тебе лица нет…
10
Весной Лансье был на краю гибели. Вернувшись домой после трагического разговора с Берти, он лег и не мог больше встать; ночью с ним сделалась рвота, как это было однажды до войны, когда он узнал о происхождении денег Руа. Морило его долго осматривал, наконец
Судьба над ним сжалилась. У вдовы Амон не было детей, и в ее сердце оставался запас нерастраченной нежности. Лансье с ней познакомился на благотворительном концерте, устроенном в пользу сирот, детей пожарных — муж Марты Амон был начальником пожарного депо; он умер в зиму войны от воспаления легких, но Марта считала, что он погиб, как солдат, — на поле боя. Она не была красива, но покорила Лансье мягкостью, женственностью. Она скрывала от него свой возраст, и только когда Лансье сделал ей предложение, обливаясь слезами, сказала: «Морис, мне сорок четыре года»…
Лансье спрашивал себя, не изменяет ли он памяти Марселины? Он знал, что никогда не сможет полюбить Марту, как любил покойную жену. Но он так несчастен, так одинок!.. Марселина первая сказала бы: «ты не можешь жить в таком запустении»… Марта, когда он упоминал о Марселине, говорила: «Вы знали настоящее счастье, Морис. У вас была необыкновенная жена, я это чувствую по тому, как вы о ней говорите… Нас обоих обобрала война. Мы два обломка в бурном море… А время страшное…» Лансье нравилось, как Марта рассуждает о событиях: она не любит немцев, но понимает, что нужно с ними жить. Настоящая честная француженка! Конечно, это не Марселина, нет в ней ни тонкости, ни приподнятости чувств. Нивель сказал бы «мещанка». Но если бы у нас все были такими мещанками, может быть, мы не проиграли бы войны.
Решительному объяснению предшествовал разговор о детях Лансье. Он рассказал ей всю правду:
— Луи очень смелый и безрассудный, не знаю, в кого он пошел. Он уехал в Англию. Боюсь, что погиб, такой не станет сидеть сложа руки… Марселина его очень любила. А мне ближе Мадо… Она, как я, ненавидит политику. Все говорили, что из нее выйдет хорошая художница. Я был так счастлив, что она полюбила Берти. Но он непонятный человек, это смесь высоких идеалов с дьявольской логикой. Он способен и спасти и погубить. Я не знаю, как сложилась их жизнь. Может быть, он ее оскорбил, завел любовницу, одним словом она его бросила… Он посмел сказать про нее ужасные слова… Это непростительно, хотя я понимаю, как он страдает…
Лансье увидел, что растроганная Марта плачет, и сказал:
— Милая моя, я вам предлагаю стать моей женой. Наш союз будет крепче. Мы оба вышли из возраста, когда людей привлекает опасность. Мы хотим покоя среди этого сумасшествия, мы будем помогать друг другу…
Марта обняла его и, краснея, как девушка, зашептала:
— Под Новый год сестра мне сказала: «Ты еще найдешь свое счастье». Я ей не поверила… А с вами… С тобой я нашла…
Свадьбу отпраздновали очень скромно. Лансье пригласил только сестру Марты и своих близких друзей; с каждым он предварительно поговорил, объяснил: «память Марселины священна и для меня и для Марты». Все одобрили его решение; только Морило позволил себе шутку дурного тона: «Чего вы оправдываетесь, Морис? Вам пятьдесят семь лет, возраст еще терпимый. А немцы нас приучили
Еще летом Лансье удалось помирить Самба и Нивеля. Он все же опасался, как бы они снова не поссорились, и долго упрашивал каждого из них: «Я вас умоляю — на один день забудьте про политику. Для меня это, может быть, единственная минута радости среди страшных событий…»
Обед прошел благополучно. Самба был меланхоличен, молчал — все время он вспоминал Мадо, годы не освободили его от несчастной привязанности. Нивель был на редкость приветлив, со всеми соглашался, вспоминал то, что могло объединить всех — довоенные обеды в «Корбей». Марта держалась скромно, приговаривала: «Почему вы так мало кушаете?..» Лансье сиял, подливал шампанского. Дюма захмелел. Он вдруг зарычал:
— Предлагаю выпить за Лео Альпера. Я его недавно встретил, ему налепили на грудь желтую звезду. Выпьем за звезду Лео Альпера!
Он чокнулся со всеми. Нивель закусил губу, но протянул свой бокал.
— Не с вами, господин Нивель. Нужно соблюдать известную стыдливость…
Самба не выдержал и зааплодировал.
Нивель тихо ответил:
— Вы пьяны… И я не хочу омрачать семейное торжество…
Простившись с Лансье и Мартой, он вышел. Лансье упрекнул Дюма: «Зачем вы начали?»… Но Дюма не хотел ничего слышать: «Начали они. И я должен с ними пить?..» Он ушел и увлек с собою Морило. Самба на прощание обнял Лансье, шопотом спросил:
— Где Мадо?
— Вы думаете, я знаю? С Берти она разошлась… Может быть, она там, где Луи? Ничего нельзя понять, все перепуталось…
Марта, когда гости ушли, сказала Лансье:
— Обидно, что они поругались. Профессор прав — нельзя мучить порядочного человека только за то, что он еврей. У покойного Шарля служили евреи, но он никогда этого не подчеркивал… Я не понимаю одного — почему профессор обрушился на господина Нивеля?
— Ты никогда этого не поймешь, это политика. Нивель считает, что нужно работать с немцами.
— Что тут плохого? Если они здесь, приходится с ними работать. Как будто это от нас зависит?.. Все с ними работают, и, по-моему, никто их не любит. Только глупо об этом кричать, как профессор, можно нарваться на крупные неприятности…
Лансье подумал: она рассуждает, как я. Как маршал. Как все французы… Дюма всегда был грубоват. А Нивель перегибает палку…
Теперь Лансье горячо интересовался тем, что прежде казалось ему скучным. Встречая Морило, он первым делом спрашивал: «Как в Сталинграде?..» Он понимал, что где-то очень далеко происходит огромная битва, от исхода которой зависит многое, может быть, и судьба «Рош-энэ». Он выполнял немецкие заказы, осуждал, вполне искренно, террористов, возмущался тем, что англичане бомбят Гавр и Руан; но все же его радовало, что у немцев осложнения.
Конечно, русские погибнут, это фанатики, самоубийцы, но немцам там, видимо, нелегко… Рейд в Дьепп был маленькой разведкой, только Дюма мог поверить, что это настоящая высадка. Зачем им торопиться? Ведь пока что русские воюют… А через два-три года союзники смогут действительно высадиться. Что бы ни писали немецкие газеты, Америка это сила…
Он забывал о военной буре, когда завтракал вдвоем с Мартой. Как странно, говорил он себе, среди такой катастрофы я нашел простое счастье…
Однажды за завтраком он развернул газету и вскрикнул: на него глядел зять. Лансье прочитал, что Берти убит возле Жуарр; преступление, видимо, совершено на почве ревности, так как ни бумажник, ни часы не похищены; владелица «Белль отесс» видела убитого за полчаса до преступления с молодой женщиной, высокой, красивой, одетой в серое непромокаемое пальто…