Буря
Шрифт:
Несколько раз Берти находил у себя на столе коммунистические листовки. В его кабинет могли забраться только Ивонн или старый вахтер Дельмас. Трудно их заподозрить. Ивонн — исправная секретарша, но дура, ее занимают сентиментальные фильмы и прически. А Дельмас — верующий, каждое воскресенье ходит в церковь.
Берти снова увидел на столе листовку: «Список № 1 изменников, осужденных Народным трибуналом франтиреров и партизан». Он усмехнулся: руки коротки… Посмотрим, кто им особенно мешает… Разумеется, Лаваль, Деа, Дорио, Дарлан, все это понятно. Дальше мелочь — «актер Гитри, литератор Дрие ля Рошель,
Берти решил передать немцам список лиц, которые в тридцать шестом образовали «стачечный комитет». Тридцать два имени; из них четырнадцать продолжает работать на заводах Берти. Он позвал Ивонн, хотел продиктовать ей. Поглядел — ну и прическа!.. А все-таки в кабинет могла пройти только она или старик… Может быть, оба… Коммунисты часто пользуются услугами таких дураков. Он отослал Ивонн; выписал имена четырнадцати подозреваемых: один инженер, четыре мастера, остальные рабочие. Почерк у него был мелкий, но очень четкий, буквы казались печатными. Он отложил перо, задумался. Кто же забирался в его кабинет? Пусть немцы допросят… Он приписал: «№ 15 Тома Ивонн — машинистка, № 16 Дельмас Жан — вахтер».
Последнее время Берти страдал бессонницей. Впервые он уснул без гарденала: он испытывал огромное облегчение — я сделал все, теперь никто не сможет меня упрекнуть…
Берти не интересовался ходом следствия. Он только заметил, что прекратились и акты саботажа и появление листовок на его столе. Потом немец-инженер ему рассказал: «Никто не признался. Их ликвидировали. Говорят, что ваша секретарша вела себя, как фурия, укусила майора. А старик-вахтер умер во время допроса…»
Берти успокоился. Письмо Мадо его снова вывело из себя: открылась старая рана. Он стойко борется против скрытых убийц. Почему он бессилен перед этой сумасбродкой? Вздорная страстишка, прихоть стареющего мужчины! Стоит ему захотеть, и в его постели окажется любая красавица. Зачем ему Мадо?
В пятницу утром Берти твердо решил, что он не поедет. Если поеду, перестану уважать себя. Он спокойно позавтракал, долго беседовал с немцами о новой модели штабной машины. Под вечер поехал домой, принял ванну, побрился и, поглядев на часы, улыбнулся: половина седьмого — сейчас она едет в Жуарр или уже там, глядит на часы, ждет… Может ждать, сколько ей вздумается… Он поедет обедать через час — с маленьким Рене…
Было начало восьмого, когда он вдруг выбежал, вскочил в машину и, ни о чем не думая, понесся в Жуарр. Еще тридцать километров. Она, наверно, не дождется, уедет… Несколько раз его останавливали немцы, он показывал на переднее стекло — есть пропуск, но он так нервничал, что один простодушный солдатик позвал унтера: уж не террорист ли?..
«Белль отесс» была небольшой гостиницей, сюда до войны приезжали влюбленные парочки, рыболовы и гастрономы, которым нравилась кухня усатой госпожи Лягранж.
— Простите, что я вас заставил ждать. Я был занят…
— Ничего, у меня есть время.
Они оба молчали. Берти подошел к госпоже Лягранж, которая сидела за конторкой.
— Давно вас не было видно, господин Берти.
— Много работы, нет времени для загородных прогулок…
— Как поживает госпожа Берти? (Госпожа Лягранж не узнала Мадо, которую видела только один раз, и, думая, что господин Берти встретился с любовницей, говорила шопотом.)
— Спасибо, она в южной зоне… Я перешел на холостяцкое положение. Вы что-нибудь нам приготовите?
— Конечно, господин Берти, теперь не те времена, но для вас всегда что-нибудь найдется. Я помню, что вы любите омлет с трюфелями. Через полчаса все будет готово. Ночевать вы будете здесь?
— Не знаю. Я скажу после обеда…
Вернувшись к Мадо, Берти сказал:
— Обед будет через полчаса. Если вы не возражаете, мы можем немного прогуляться. Здесь не очень удобно разговаривать — госпожа Лягранж отличается чрезмерным любопытством. Напрасно вы не приехали домой…
Они вышли. Из гостиницы, которая стояла на шоссе, шла узкая дорога к речке. Ночь была лунная, очень ясная, с той звонкой тишиной, которая бывает только поздней осенью. Голые деревья на зеленом небе казались нарисованными тушью. Берти нервничал; закурил и тотчас бросил сигарету; ждал, что скажет Мадо.
— Вам не холодно? — спросил он. — Ночи уже холодные.
— Нет.
— А мне холодно.
Он поднял воротник пальто. Они подошли к речке, остановились. Берти, наконец-то, заговорил:
— Что же вы пережили за это время — любовь конюха или измену шулера?
— Многое…
Ему показалось, что она ищет носовой платок, не может найти. Наверно, плачет… Он слишком долго с нею церемонился!
— Среди многого казнь шестнадцати, — сказала Мадо.
Он не успел осознать этих слов — упал навзничь. Выстрел был слышен далеко, и госпожа Лягранж, накрывая стол, вздохнула: неужели немцы снова в деревне и перепились?..
Мадо поглядела, вспомнила первую ночь — спящего Берти, окно, рассвет, клятву далекому Сергею. Потом она прыгнула в лодочку, переправилась на другой берег, быстро зашагала по тропинке, прикрытой кустарником. Вскоре она увидела Жерара.
— Почему так долго? Я волновался.
— Он опоздал.
— Как?..
Она кивнула головой. Они молча пошли дальше, свернули на другую дорожку.
— Еще два километра. Ты не устала?
— Нет… Очень устала, но это неважно…
Жерар долго колотил ногой в дверь.
— Она глухая…
Наконец открыли. Седенькая старушка суетилась, раздувала камин, кипятила воду. Жерар сказал Мадо:
— Она с внуком жила. Он теперь в плену. Здесь спокойно…
Он крикнул в ухо старушке:
— Сюда никто не придет?
Она не расслышала, вздохнула: