Бурлаки
Шрифт:
Была глухая полночь. В исполкоме чадила десятилинейная лампочка. Меркурьев рвал на мелкие клочки какие-то бумаги. Августа Андреевна сидела в сторонке и вязала чулок.
Вдруг распахнулась дверь, и в исполком вбежал мой сосед по поселку Симаков.
— Беда, товарищи!
— Что случилось?
— В бурлацком поселке белая банда, — запыхавшись, говорил Симаков.
— Откуда у вас могут быть белые? — с усмешкой сказал Охлупин. — С неба свалились, что ли?
— Белые казаки, — объяснял Симаков. — С
«Белые казаки? — подумал я. — Не из десятого ли полка?»
— Как они тебя выпустили из поселка? — допытывался Охлупин.
— Я тоже в солдатах бывал, — ответил Симаков. — Не пошел к ним за пропуском, а на коня и к вам в Строганове — предупредить. Да и сам-то я в списках бедноты. Белые не помилуют. Поеду вместе с вами.
Не успел Симаков закончить рассказ, как в исполком нетвердой походкой вошел красногвардеец.
— За селом стреляют! — сообщил он.
— Пост оставил, мерзавец! — крикнул на него Охлупин.
Красногвардеец выронил винтовку, пошатнулся и опустился на пол. Когда с него стащили полушубок, на рубашке увидели пятно крови… Красногвардеец умер через несколько минут.
Мы вышли на улицу. При лунном свете было видно, как по правому берегу реки от Гарей перебегает цепью противник, а дальше маячат верховые; а мы-то ждали нападения с левого берега.
Мне стало понятно, что какой-то еще неизвестный враг, разгромив Гари, просочился в наши деревни и окружает Строганове.
— Сила солому ломит, — проговорил Ефимов, посоветовавшись с Паниным и Меркурьевым. — Запрягайте лошадей.
— Без единого выстрела оставить село! — запротестовал Охлупин. — Я, как коммунист и как командир Красной Армии, не согласен…
— Мы не намерены зря отдавать свои головы, Охлупин, — сказал Панин. — А боевые патроны нам еще пригодятся.
Стали рассаживаться на подводы. На первую взгромоздился Меркурьев с пулеметом, на последнюю сели мы с Паниным. За нами двинулся Симаков верхом на своей лошади.
Когда выехали из Строганова, Панин ткнул меня под бок:
— Сигналят гады! — И показал на церковь. На колокольне сверкнул огонек.
— Эх, пулемет у Меркурьева! — пожалел Панин. — Сыпануть бы очередь по сигнальщику.
От нас до Никольского на запад от Камы был проложен в глубь уезда хороший тракт. Летом со всего севера губернии шли по нему на Строгановскую пристань обозы. Зимой мимо нашего села ездили на станцию железной дороги и в город, до которого было больше ста верст.
Тракт укатан, как катушка на масленице, за два часа можно доехать до Никольского. Но Меркурьев свернул вправо, в лес, на заброшенный проселок, и лошади пошли шагом.
Еще и войны не было, а уже нет Захара, не вернулся комиссар Федот Сибиряков, убит красногвардеец. И осталось нас, вместе с Симаковым да Августой Андреевной, всего-навсего двенадцать
Ехали долго. Постепенно начало светать. Из мрака начали вырисовываться верхушки деревьев. Показалось село Ивановское, в стороне от Никольского.
И здесь в исполкоме, как у нас в Строганове, все разбросано. Какой-то коротконогий человек бросал в огонь чугунной печи пачки бумаг и помешивал кочергой.
— Ты что делаешь, товарищ?
— Грехи жгу. Наворотили бумаги наши писаря. Всю ночь жгу.
— Где ваши начальники?
— Дрыхнут. Чего им делать-то? Садитесь поближе, погрейтесь.
Августа Андреевна принесла из сеней мешок с продуктами. Затвердевшие пирожки разложила на печурке, они быстро оттаяли.
Только сейчас, когда она дала мне пирожок, я вспомнил, что у меня сутки ничего во рту не бывало.
Стенные часы пробили шесть, и в исполкоме стали появляться местные руководители. Пришел председатель, знакомый Меркурьеву.
— Что за цыганский табор? — шутил он, здороваясь. — Всему уезду известно, что ты, Алексей Петрович, самый первый цыган. Всю жизнь кочуешь. Кого благодарить за посещение?
— Не знаю пока. То ли белых, то ли черных. Черт знает кого… Вы эвакуировались? — спросил Меркурьев.
— Вчера отправил семьи коммунистов и советских работников. Молодежь пока осталась. Сидим у моря и ждем погоды. Вы через Никольское ехали? Как там?
— Нет, — с кривой усмешкой ответил Меркурьев. — Мы ехали через лес, по дровяной дороге, прямо к вам. Никольское стороной объехали.
— Почему не по тракту? Почему стороной?
Тут в разговор ввязался Панин:
— В Никольском неблагополучно.
Он отошел с председателем в сторонку и поделился своими подозрениями, рассказал о событиях в Гарях, о том, что конные заняли бурлацкий поселок, о нападении на Строганове.
— Мы туда обозы отправили, — забеспокоился председатель, — семьи на десяти подводах…
— Мы тоже, — сказал Панин.
— Придется кому-нибудь съездить туда, узнать, что делается, — предложил председатель. — Может, напрасно тревожимся.
В небольшое помещение исполкома набралось, кроме нас, человек двадцать местных коммунистов. Стали советоваться.
— Мы живем ближе к Никольскому, — говорили ивановцы. — Нас там всякая собака знает. Лучше из ваших послать — из строгановских.
— Пошлите меня, — предложил я. — Кстати, узнаю, что с нашим обозом.
Чудинов съязвил:
— Не обоз тебя интересует.
— Ну и что? Одно другому не мешает, — отрезал Панин. — Собирайся, Сашка.
Я переоделся в нагольный полушубок, надел лапти с шерстяными онучами, на голову нахлобучил малахай и стал походить на деревенского парня. Одну из наших лошадей перепрягли в простые дровни. Я попрощался с товарищами и поехал в Никольское.