Бурлаки
Шрифт:
Лука Ильич ударил в сигнальный колокол.
Первыми прибежали из зимовок ребятишки, потом пришли рабочие с околки льда, и потянулся из всех зимовок и землянок бурлацкий люд. Звуки колокола донеслись и до деревни Королевой. Оттуда большими группами шли к затону и бурлаки-квартиранты, и местные жители. Явился сам заведующий затоном Желяев. У него на груди был приколот красный бант.
Кругом гудела толпа. Андрей Заплатный влез на котел, и все стихло. Заплатный стал говорить:
— Товарищи! Царская власть перевернулась. Царя Николашку
Молча слушали Заплатного бурлаки. Многие — с радостью, кто и с тревогой. За такие речи и за их слушание еще вчера каторга была бы. А тут кто его знает, правду говорит Заплатный нет ли? Часть сезонников гуськом потянулась на лед затона.
После Заплатного вышел к котлу Желяев.
— Граждане, матросы! Государь император отрекся от престола. Государственная власть перешла в руки временного комитета Государственной думы и его председателя Родзянко. Никто от вас не думает этого скрывать…
Тишина прервалась беспорядочным шумом:
— Родзянко? Кто он такой?
— Война когда закончится?
— С заработком как будет?
— Наше теперь право. Довольно, поездили на нашей шее!..
Когда толпа немного поуспокоилась, Желяев заявил:
— А я вам говорю: довольно каркать! Свобода не для дураков. Расходитесь по домам, а завтра на работу! Кто не выйдет — уволю! Вместо вас много найдется. Что я говорю?!
Окрик подействовал. Бурлаки один за другим стали расходиться. Заплатного уже не слушали. К котлу подошел подрядчик Юшков и набросился на своих работников:
— Чего шары пялите, черна немочь! Свобода, свобода! Нет вам сегодня воскресенья. Работать надо. Всем в сарай явиться!
Затон постепенно замирал, потому что у казны не было денег на ремонт судов. Судовые команды расходились из затона. Закрылись алебастровые выработки.
К нам в избушку пришел хозяин и велел убираться вон. Пока мы выносили на улицу свои пожитки, хозяйские работники уже вскрыли крышу избушки. Она была разобрана до бревнышка. Мы с Андреем Ивановичем оказались как на пепелище.
«Вот тебе и революция, — думал я, — какая мне от нее польза? Сплошной обман. Андрей Иванович говорил, что после революции будет хорошая жизнь. А что получилось? Ночевать — и то негде».
Развели мы костер и поставили котелок с картошкой. Андрей Иванович, как бы угадывая мои мысли, объяснил:
— Знаешь, Ховрин, что получилось? Царя-то сбросили, а холуи его остались. Вот и нет у нас ничего. Погоди! Солдаты бегут с фронта не с голыми руками, да и у нас на плечах не капуста. Доживем, не горюй, Сашка, доживем до хорошего времечка… А пока бери рябчика. — Заплатный сунул мне в руку горячую картофелину.
Переночевавши у костра, мы на рассвете поднялись в гору и пошли по размытой весенними ручьями извилистой дороге. С горы пойма Камы была видна на десятки верст. Среди белых пятен плывущего льда чернели весенние
Хороша лесная дорога весной! В воздухе смолевые запахи наливающихся почек. Верхушки елей усыпаны капельками красных ягод. Снег, еще оставшийся кое-где в ложбинах, тает и испаряется прямо на глазах. Сквозь сырой дерн глядят белые подснежники, первые наши весенние цветы.
Не жарко и не холодно — как раз в меру. Такая ласковая погода бывает только раз в году — перед цветением черемухи.
Вечером мы миновали Полазненский завод и вышли на речную пристань, где народ ожидал с низов первый пассажирский пароход.
Все хибарки на берегу были заняты. Горели костры. Пришлось и нам устраиваться у огонька. После дня ходьбы я быстро заснул, а Заплатный всю ночь прослонялся на берегу среди народа.
Утром, позавтракав остатками картошки, мы стали советоваться, куда нам двинуться и что делать дальше. Из затона ушли и обратно не воротишься, да и делать там нечего.
— Поедем, Ховрин, на сплав, — предложил Заплатный. — Скоро на сплаве самая горячая пора. Вчера говорил тут с ребятами. Советуют на Обву ехать.
…Лед на Каме поредел. Из-за косы показался первый пароход, до отказа набитый пассажирами. Они сидели на обносах, на носу, на корме, не говоря уж о палубах. Мы опасались, что пароход не пристанет к нашему берегу. Но опасения не оправдались. Чем больше пассажиров, тем больше дохода хозяину. Пароход медленно подвалил к яру.
По трапу, переброшенному на берег, мы с трудом забрались на корму. А там — ни вперед, ни назад, никуда не проберешься.
С грехом пополам мы с Андреем Ивановичем приспособились на решетчатом обносе. Я перекинул через решетку опояску и привязался, чтобы не свалиться в воду. На корме и пошевелиться невозможно, а все-таки в самой гуще людей пиликала неугомонная гармоника.
Настала холодная майская ночь. Сбоку тянул ветерок, поддувало с кормы. Корма постепенно угомонилась. Пассажиры засыпали в самых смешных и неестественных позах. Как будто кто-то собрал со всего света уродов и свалил их в общую кучу. Задремал и я. Вдруг Андрей Иванович тычет меня под бок:
— Не спи! Простынешь… Чуешь, откуда-то падиной пахнет?
Пароход подошел к какой-то пристани, и мы оказались под ветром. Нас снова и еще более резко опахнуло неприятным запахом. Андрей Иванович спросил шутливо:
— Эй! На корме! Какой петух у вас протух?
В этот момент заскрежетал румпель.
— А не задавило ли кого? — предположил я.
— Все может быть, — ответил Заплатный. — Пассажиры! Посторонись!
Расталкивая спящих, мы взобрались с обноса на корму.
Из-под щита, которым закрыт румпель, торчали ноги в стареньких сапогах.