Бурлаки

Спешилов Александр Николаевич

— Так и есть… Доездился бедняга.

У пассажиров сон как рукой сняло. Через вахтенного, матроса вызвали капитана и объяснили, в чем дело.

— Сказывай! Пьяный, может быть.

— Мертвый, а не пьяный. Самого тебя засунуть под румпель, не много попоешь. Задержи пароход. Ведь мертвое тело…

— Стану я из-за всякой швали пароход задерживать. И так иду с опозданием… Эй, в рубке! Какого дьявола третий свисток не даешь?

Пароход дал последний свисток и спешно отвалил от берега.

Только утром на строгановской пристани сняли

с парохода мертвеца…

От пристани до устья Обвы недалеко. Мы наняли паренька, который за пятачок довез нас на лодке до самой гавани.

Все устье было забито молевым лесом. На выходе в Каму чернела готовая матка. Возле нее со спущенными парами стоял винтовой баркас. Около казенки — избушки для плотовщиков — копошилось с десяток рабочих. За поворотом реки раздавалась довольно жидкая «Дубинушка».

— Наверняка у них рабочих не хватает, — сказал Заплатный. — Слышишь, как жидко «Дубину» ухают?

Расплатившись с перевозчиком, мы направились к конторе с вывеской «Лесная биржа графа Абамелек-Лазарева». На верху вывески двуглавый орел, но без короны.

Нас встретили с радостью. Когда приказчик узнал, что Андрей Иванович еще и машинист, то даже руку ему пожал и усадил нас обоих чай пить.

— Скоро надо будет матки выводить, а у меня некому, — сетовал приказчик. — Машинисты на земле не валяются. Рулевого тоже надо. Жалованье у нас, надо сказать, небольшое. Сами знаете, какое время, — военное, революция тоже, будь она трижды… Как узнали, что революция, все и разбежались по деревням, землю, говорят, делить будем. Так туго приходится, что хоть самому со службы бежать, честное слово…

Мы вышли из конторки с задатком в кармане. Заплатный шутил:

— Растешь, Ховрин. Растешь. До рулевых дослужился.

— На большом бы пароходе послужить рулевым — другое дело. А то на какой-то «винтовке» несчастной!

— Ишь ты, как заговорил! Совсем по-бурлацки… Шути не шути, а действительно, должно быть, туго приходится графскому холую. Он даже у меня «права» не просил. А может быть, я совсем не машинист, а так — сбоку припека, — говорил Андрей Иванович.

— И паспорта в кармане, — дополнил я. — В доверие вошли.

— Хуже, Ховрин. Приручить думают бурлака. Слышал, как говорил приказчик? Разбегаются, говорит, по деревням. Одни бастуют, другие у хозяина лапу целуют. Да не на таких нарвался, господин приказчик!

До вечера провозились мы у баркаса. Заготовили дрова, развели пары. Из трубы нашего «корабля» потянулся серый дымок. Зацокала паровая машинка с двумя вертикальными цилиндрами. Заплатный стоял над ней, широко расставив ноги, и ухмылялся.

Если бы я один приехал в Строганово, конечно, прежде всего сбегал бы в поселок к родным. Но мне было стыдно показывать свою слабость перед Андреем Ивановичем. Я решил молчать до поры до времени. Сейчас же выдался самый подходящий случай. Я попросил Заплатного:

— Скатаем до Строганова. Дома хочется побывать.

— Я думал, что ты и мамку с тятькой позабыл. Отчаливай!

Наш

баркасик резво помчался вниз по Каме по направлению к строгановской пристани. С какой гордостью стоял я у штурвального колеса! Баркас был послушен малейшему движению моей руки.

— Чего балуешься? — ворчал на меня Андрей Заплатный. — Держи штурвал крепче, а то рыщешь во все стороны.

У Строганова я сделал такой крутой разворот, что баркас чуть воды не хлебнул правым бортом. Заплатный из люка машинного отделения даже кулаком мне погрозил.

Суденышко наше ткнулось носом в берег. Я выскочил с чалкой, и пока мы привязывали баркас, на берегу собрались любопытные ребятишки. Но когда из люка вылез вымазанный в мазуте Андрей Заплатный, они разбежались врассыпную.

Заплатный долго смывал с рук и с лица машинную грязь, а я торопил его:

— Пошли, Андрей Иванович! В нашем поселке и не таких бурлаков видывали. На тебя никто и глядеть-то не будет.

— А я желаю, чтобы глядели, — посмеивался Заплатный. — Девушки чтобы на меня глядели…

Луга были залиты полой водой. Мы отправились в поселок по дальней горной дороге. Перед нашими глазами чуть не на пятьдесят верст кругом раскрылись уральские просторы. На склонах увала квадратики и полоски крестьянских полей. Далекие дымки фабрик и заводов. Змейка длинного поезда, обвивающая высокую гору. Белый пароход с караваном барж и крытых мониторов. Пара красавиц белян, плывущих с верхов мимо Строганова. Серебром и золотом отливают волны разлившейся реки. Над полями поют жаворонки.

«Хороша ты, сторона моя родная, — думал я. — Только зачем так плохо живут люди в этой стороне? Полей и лесов, рек и озер — всего-всего хватит людям, и чего им мало? Не живут, а грызутся, как собаки».

Я поделился своими мыслями с Андреем Ивановичем. Спросил его:

— Почему люди плохо живут?

— Не все, — ответил Андрей Иванович. — Старушечья поговорка есть: один с сошкой, а семеро с ложкой. Неправильная та поговорка, она шиворот-навыворот. Правильно будет сказано так: семеро с сошкой, а один с ложкой. Семеро — это трудящийся народ, а один с ложкой — это буржуй, барин, помещик, купец. Все, что народ ни выработает, буржуй сожрет, а народу остаются только сухие мослы.

Я стал торопить Андрея Ивановича:

— Пойдем скорее!

Но вот наконец появился наш бурлацкий поселок. Избы крыты соломой, окна заткнуты тряпьем, на крышах вместо труб глиняные горшки. На грязной улице копошатся вместе с поросятами оборванные, полуголые ребятишки.

А на краю деревни красуется крытый железом, обшитый тесом, выкрашенный белилами богатый дом. Кругом службы. Большой огород в десятину, сад и пруд, обсаженный кустарником.

— «Семеро», как в хлеву, живут, — объяснил Заплатный, — а «один», как в раю. Мужики работают, а кулак пузо ростит… Вот почему, Ховрин, люди плохо живут… Да недолго уже протянется царство богачей. Если трудящийся народ зашевелился, его никакой уздой не остановить!..