Буран
Шрифт:
Миновав березовую рощицу, Евлампий Назарович оказался в полевом просторе, и сама собой потянулась рука к шапке — снять ее перед родными полями и лесами. Горюющему сердцу старика показалось — словно вернулся он в родные места после долгой разлуки. И будто бы слышались ему приветственные голоса и с поля, и из лиловеющего березового перелеска, и из дальнего соснового бора, темной лентой обложившего полевое раздолье.
Из-за бугра сверкнула на черноте полей полоса нежной зелени озимых хлебов и, ширясь, обхватывая березовые колки, растеклась безбрежно, насколько мог объять ее глаз. «Хоть бы вырастить да уберечь нам хлебушко-то», — озабоченно
На парах, на зяблевой вспашке приметил он недвижные силуэты тракторных агрегатов, и его охватило острое хозяйственное недовольство: «В самую бы пору на поле работать, а они, вишь, еще вылеживаются. И до каких пор будет у нас эта волынка тянуться? А залежь вон у «Студеных ключиков»! Сколь лет голосуем: поднять, поднять! А она каждогодно затягивается да шибче зарастает всяким кустом. Чего только думают наши правленцы? А ее тут, почитай, гектаров двести. Льны-то какие ране тут росли!»
В Матюшкиных логах да в Глухарином бору отхлынувшая было боль снова защемила сердце старика. Куда ни кинет он взгляд: на распустившиеся ли вербы по речушке Говорлянке, как бы нарочно забредшие по колено в полноводный ее разлив; на опушку ли соснового бора с золотящимися на заре стройными мачтовыми стволами; на поникшую ли березку над муравьиной кучей, около которой на мохнатой ножке нежно желтеет огонек подснежника — все это видится Евлампию Назаровичу как бы обрамленным в багетные рамки Гераськиных картин. Вся душа его протестует, противится этому злому наваждению. Он закрывает глаза и опускает голову, чтобы не видеть этих родных и дорогих его сердцу мест в этих Гераськиных рамках. Но стоит ему лишь открыть глаза, как все окружающее снова обрамляется в золотые, коричневые, черные багетные рамы. Рамы!
— Господи! — шепчет он, опускаясь на придорожный пень и зажав лицо ладонью. — Как оторвать от сердца эту постылую болячку? Чем ее вытравить?
Шумят вокруг Евлахи родные леса, полнятся птичьим гомоном и щебетом, одевается все вокруг в нарядные весенние одежды и наливается животворными соками непереходящей жизни, чтоб ярко цвести и радоваться под этим сияющим солнцем. Но молчат, не отвечают на Евлахин вопрос ни вековечный сосновый бор, ни широкий луг, ни быстротечная Говорлянка. И, может быть, это только чудится Евлахе в скрипе двух сплетшихся ветел около безлюдной избы полевого стана — тот ответ, который он ждет:
— Жжить будешь... Жжить будешь... — выскрипывают настойчиво и утешительно ветлы.
Евлампий Назарович вскакивает с пенька и, задыхаясь, кричит в обступивший его сосновый бор:
— А как я жить буду? Как?
И потеряв интерес к окружающему, старик устало бредет к родному селению. А ветлы позади настойчиво скрипят:
— Жжить будешь... Жжить будешь...
Впереди, вдалеке заверещал мотоцикл. Евлампий Назарович свернул на лесную тропу. Не мог он сегодня ни с кем встречаться.
Знакомая тропа вела на опушку бора, за которым начинался вытоптанный скотом выгон, а за ним тянулись уже и прясла берестянских огородов. Слышался лай собак, петушиные побудки. Через выгон рукой подать до задов Евлахиного двора. Но ноги не понесли его по тропе на опушку. Там, в истоптанном скотиной кустарнике, журчал из-под обомшелой гранитной плиты «Каменный ключик», тот самый, что изображен Герасимом на картине. И, словно из-за спины услышал отец его слова: «Как попьешь, тятя, зубы ломит. Люблю я это место».
Евлампий Назарович обошел стороной любимый сыном родничок. Даже после долгого пути
Перейдя выгон, перелез Евлампий Назарович прясло своего огорода, огляделся и покачал головой: «До отцова огорода у девок руки еще не дошли».
А вот и родной двор. Без хозяйки запустел и давно зарос он бурьяном. Сквозь жухлые стебли бурьяна лезла настойчиво молодая сорная поросль. Распахнуты настежь двери в хлев и пустой амбар. Болтается оборвавшийся одним концом с навеса желоб. Разинул черный зев пустующий сеновал.
— Легко сказать — жить будешь! А как? — рассуждал сам с собой старик, стоя посреди нежилого двора.
На голос во дворе кинулись со всполошенные криком с улицы в подворотню длинноногий палевый кочет и растрепанная, хромоногая хохлушка. Во фрамуге сарая появился кот Васька и, обезумев от радости, прыгнул оттуда в бурьян и в два скачка оказался у ног хозяина. Драный и облысевший, он терся о его сапоги, пытаясь мяучить, но до Евлахи доходил только сиплый хрип. Петух с курицей, меж тем, рьяно изловчались проклюнуть котомку хозяина, брошенную на крыльцо.
— О! Гляжу я на вас, — проговорил сожалеюще Евлампий Назарович, присаживаясь на выщербленное крыльцо, — жили вы тут безо всякого излишества. Не то, что я: как сыр в масле катался, да вот ни при чем и остался. А, нет, погодите-ка... — развязал он котомку, — есть где-то тут от вашей бывшей хозяйки гостинцы городские.
Раскрыл Дарьин пакет и покрошил курице с петухом хлеба. Выклюнув из его рук по куску, они разбежались по двору, и при этом петух не выказал никакого желания уступить свой кусок подопечной хохлушке.
С Васькой Евлампий Назарович разделил оставшуюся половину батона и кусок столовой колбасы. Угрожающе урча и фыркая на кур, пытавшихся урвать кое-что и из его доли, кот сожрал все моментально.
Закурив цигарку, Евлаха погладил просяще взглядывавшего в его глаза кота и, сокрушенно вздохнув, проговорил:
— Вот так, Василий Катафеич, и произошел из твоего хозяина окончательный прототип!
Над селом, над полями все шире разгорался весенний трудовой день. Только он сегодня еще не звал в поля старого хлебороба. Кто бы перенес такое непереносимое горе, тот, наверное, не осудил бы его.
Евлаха еще потрудится на колхозных полях, вернется к своей, хотя и не очень завидной работе. Но никогда он не унизится до того, чтобы стать приживальщиком у сына и его пустоголовой женушки, не променяет родных Берестян на благоустроенный мещанский уют в городской квартире Герасима.
Горько и обидно отцу за сына: «...Какой пиявке дал присосаться к своему сердцу. Да и внучонку Егорушке затемнят трое-то мозги, всяк по-своему. А он ведь что? — дите на все восприимчивое».
Старик отомкнул немудрый запор и, постояв в раздумье перед распахнутой дверью, тяжело перешагнул порог осиротелой избы. Вбежавшие в избу вперед хозяина куры и кот бросились к своим привычным кормушкам: корытцу у шестка и плошке около рукомойника, но они были пусты. Поклевав осыпавшуюся с печи известку, петух разочарованно отошел на средину прихожей комнаты и остановился перед хозяином, в молчаливой задумчивости оглядывавшим запустелое свое жилье. Сбочив голову с лихо заломленным и окровавленным пунцовым гребнем — знаком совсем недавней уличном драки, петух испытующе глядел на хозяина рыжим огнистым глазом, всем своим видом недвусмысленно вопрошая: «До каких же пор у нас такое будет?»