Бунтарь. Мамура

Шильдкрет Константин Георгиевич

Из глубины лесной, в изодранном платье, весь в крови, бежал кто-то к землянке.

– Спасайтесь! Дружины лес окружили! – выпалил он и упал, хватаясь руками за простреленную грудь.

Из землянки вышел Игнатий.

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! – перекрестил он толпу.

Титовцы переглянулись с Фомой.

– Кто сей человек?

– Ревнитель! – зло сверкнул глазами пятисотный. – Спасается от суеты!

Отшельник покачал головой.

– Спасаюсь от суеты, ибо памятую, что блажен муж, иже не идёт на совет нечестивых

и на пути грешных не ста. Там же, где мирские заботы, – там и совет нечестивых!

Шум приближался. Дружина охватывала растерявшихся людей смертельным кольцом.

Молча, деловито собирал Игнатий валежник и хворост.

– Едино спасение от господарей и земных неправд, – объявил он, разжигая костёр, – огненное крещение.

Изуродованное лицо его как будто оживилось, стало осмысленней.

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Старик пригнулся и, раскачав руками, ринулся в пламя.

Грянул залп. Что-то горячее обожгло плечо Фомы. Он растопырил руки, закрыл глаза. Кто-то обнял его и уволок в нору, ведущую в противоположную сторону леса.

– Хвали Бога, Фома, – спасены.

Пятисотный приоткрыл глаза. Земля заколыхалась вдруг, вздыбилась, с грохотом, воем и пронзительным свистом ударилась об его голову. Фома попытался оттолкнуться, кто-то крепко, железными когтями вцепился в плечо. Он приоткрыл рот, скребнул зубами землю и утонул в чёрной немой пустоте.

Глава 31

РАЗБИТОЕ КОРЫТО

Двадцать седьмого сентября к Троице прибыли челобитчики с митрополитом Суздальским Иларионом во главе [81] .

Их не пустили в лавру. Пришлось остановиться в посаде и ждать.

Только через три дня Софья выслала к послам от имени государей дворянина Лукьяна Голосова.

На монастырском дворе, перед боярами и послушниками, Голосов, не испросив благословения у Илариона, дерзко оглядел челобитчиков.

81

Иларион (в миру Иван, сын священника Анании, фамилия неизвестна) (1632 – 1708) – настоятель Флорищевой пустыни под Москвой, приближённый царя Федора Алексеевича, с 1682 г . митрополит суздальский.

– А повелевают государи со государыней, – процедил он сквозь зубы, – чтобы стрельцы от смятения перестали, сполохов и страхования на Москве не производили, за казнь Хованских не вступались.

Он тряхнул головой, передохнул и поднял высоко руку.

– А казнили их не лукавством бояре, но Божьим благоволением. Измена бо розыском обнаружена и подлинным свидетельством: суд же о милости и казни вручён от Бога царям-государям; а стрельцам, понеже приговор скреплён рукой царей не токмо говорить, а мыслить о том не довелось…

Точно в церкви, с глубоким вниманием выслушали послы требования государей и, превозмогая стыд за своё унижение, пали на колени.

– Даём обетование

от всех полков замириться, токмо бы помиловали нас государи, не пускали на Москву дворянские рати, не разорили домы стрелецкие.

– И домы убогих людишек, – робко прибавил кто-то.

Иларион поднял руку.

– Яко милует Бог чад своих, христиан, тако да помилуют государи холопей своих, стрельцов кающихся!

Он исподлобья поглядел в оконце кельи и лёгким, почти неуловимым кивком ответил на поклон улыбающегося во всё лицо Ивана Михайловича.

Челобитчики не поднялись с колен до тех пор, пока Голосов не посулил просить у царевны разрешения принять лично послов.

У ворот Илариона остановил игумен.

– А коли преступил ты, владыко, порог смиренной обители сей, вместно тебе и хлеба-соли наших откушать.

Поломавшись, Иларион почеломкался из щёки в щёку со всеми выборными и поплёлся за игуменом.

Его проводили в покои, где обитало царское семейство.

Софья встретила гостя у порога кельи.

– За что, Господи, одарил меня честью такой? – слащаво улыбнулся Иларион. – Почто честь мне такая, что сама царевна-правительница встречает меня?

Благословив Софью, он припал в жарком поцелуе к её руке.

Сытно потрапезовав и отдохнув, митрополит отправился с Иваном Михайловичем в покои игумена на сидение. Там уже поджидали их царевна, князь Урусов, Василий Васильевич, Шакловитый и Пётр Андреевич Толстой.

Урусов сообщил, что приказ Милославского выполнен и все дороги к Москве заняты дружинами.

– Пущай поартачатся стрельцы, пущай посидят на Москве. И десяти дён не пройдёт, как с гладу сами же перегрызут друг дружку! – кичливо сложил руки на груди князь. – Ни единому возу с зерном не быть на Москве до той поры, пока ты, государыня, того не восхочешь.

Последним, с обстоятельным словом о состоянии духа мятежников и с советом, выступил Иларион. Окончив, он низко поклонился Софье.

– Доподлинно, государыня, верой и правдой послужило престолу православное духовенство. Не кичась говорю: священники и монахи единые потрудились и создали раскол серед староверов-стрельцов и иных смердов! – И улыбнулся счастливой улыбкой, точно вспомнил что-то уж очень сердечное. – Всю крамолу свалили мы на Пустосвята да на Хованского, благо примолкли они до века по мудрому повелению твоему.

Лицо Софьи потемнело, и в глазах на короткое мгновение мелькнуло что-то, похожее на жалость. Может быть, вспомнила она дерзновенного искателя истины, спорившего с патриархом в Грановитой палате. Или представился он ей валяющимся в пыли обезглавленным богатырём. Может быть, сжалось вдруг сердце раскаянием. Но ещё мгновение – и опять светятся торжеством глаза, в них самозабвение, тихая радость и величавый покой. Такой она будет в порфире, с державой в твёрдой руке.

Царевна не слушает больше речей. Она предаётся внезапно охватившим её мечтам и непроизвольно придвигается ближе к Василию Васильевичу.