Бунт атомов
Шрифт:
Да, но что же однако случилось в таком случае сегодня?
Полтора десятка убитых, несколько пожаров, возникших в городе, пока шар, летя по улицам, увлекаемый ветром, не исчез на восточной его окраине? Это были факты, и они требовали объяснения.
И неизменно мысль упиралась в нелепый образ земного шара, несущего в мировых пространствах на себе смертельную язву, гноящуюся огнем и дымом. И опять это казалось только сном.
В мучительный круг этих странных мыслей врывалось и другое: Дагмара не вернулась до вечера в квартиру на Доротеенштрассе.не нашел он ее и в толпе, привлеченной пожарим, и позже - в ее. комнатке.
Эти часы лихорадочного ожидания открыли ему кое-что новое.
Девушка с пепельными волосами заняла, пожалуй, слишком уж значительное место в путанице образов, мыслей и чувств, осаждавших его,- несомненно, слишком значительное. Настолько, что не совсем было ясно, что же больше его волнует: участь Земли и грозящее ей испытание или судьба недавно чужой ему студентки.
Оно было так же нелепо, как и все остальное, разумеется, но... пожалуй, это и была любовь. Открытие смутило Дерюгина и захватило сладким и мучительным томлением сердце, будто купалось оно в горячей ванне.
В пестрой сумятице тревог прошла бессонная ночь. Утро встало пасмурное и неприветливое. И на душе было так же темно и угрюмо.
Выйдя на улицу, Дерюгин машинально направился к институту, рассеянно пробираясь в людском потоке, уже запрудившем собою тротуары. Так же машинально взял сунутую ему в руки газету, заплатил не глядя и развернул на ходу, натыкаясь на прохожих и не слыша нелестных замечаний по своему адресу.
Вчерашнее событие было изложено обычным газетным языком, крикливым и назойливым, с жирными заголовками, смакованием трагических подробностей, подсчетом жертв, с самыми невероятными комментариями. Но рядом была помещена короткая заметка за подписью одного из профессоров института, с уверенностью приводившего единственно возможное с точки зрения автора объяснение. Дело заключалось по его мнению в том, что покойному профессору Флиднеру удалось получить искусственно большого размера шаровидную молнию. Она-то и была виною пожара, возникшего в лаборатории; а затем, вырвавшись на свободу, причинила все беды, всполошившие вчера восточную часть Берлина. Надо думать, что затем, унесенная ветром в окрестные поля, она и взорвалась где-нибудь около Фюрстенвальда.
Статья, разумеется, являлась грубой передержкой. В институте знали истинную причину происшедшего; знали прекрасно и то, что никаких опытов над искусственной молнией Флиднер не производил. Это было умышленное извращение значения происшедшего, попытка скрыть истину от общества. Зачем? Вот в чем был вопрос.
Дерюгин не заметил, как дошел до института. По внешнему виду здесь все шло обычным порядком: читались лекции, шли работы в лабораториях, семинарах, практикумах, но чувствовалось, что жизнь идет только по инерции. Сдержанное возбуждение царило в аудиториях. Студенты собирались кучками, говорили тревожным шепотом и замолкали при приближении Дерюгина; профессора выглядели смущенными, усталыми и растерянными. Два-три раза, когда разговор поднимался о вчерашнем событии, они резко прекращали его под тем или иным предлогом.
Гинце в лаборатории не было вовсе. Он явился около полудня, угрюмый, молчаливый, почти больной на вид.
Дерюгин решил добиться от него истины о положении дела во что бы то ни стало.
Ассистент
– Послушайте,- заговорил решительно молодой инженер,- я, наконец, требую ответа. Вы прекрасно понимаете, чем угрожает все случившееся, и какую берут на себя ответственность те, кто смеет это замалчивать.
– А что же, прикажете трезвонить во все колокола, что земле угрожает неминуемая гибель? Кто же решится высказать подобную вещь?
– Да ведь это же дичь какая-то!
– вскричал Дерюгин.- До каких же пор молчать? Ведь надо сейчас же, сию минуту что-то делать, бороться, искать выхода!
Гинце молча пожал плечами.
– Я сейчас же отправлюсь к профессору Миллеру и буду требовать, чтобы он поставил в известность власти и общество.
– Он с вами и разговаривать не станет.
– Послушайте, Гинце! Один из нас сошел с ума. Да вы понимаете ли, что случилось? Какое право он имеет молчать?
– А кто рискнет заговорить об этом первым?
– угрюмо спросил ассистент.- Ведь это значит рисковать потерей репутации ученого и серьезного работника, если в итоге обнаружится ошибка, и дурацкий шар лопнет, как мыльный пузырь...
– И это может остановить сказать истину?
– резко спросил Дерюгин.- Ну, все равно, я обращусь к Грубе, к Грюнвальду...
– Бесполезно. Вчера, поздним вечером, мы обсуждали положение,- и... сейчас никто вас не станет и слушать.
– Ах, вот как?
– Дерюгин почти задохнулся от гнева.Тогда я действительно попусту трачу здесь слова.
Он выбежал из аудитории, весь дрожа от негодования и смутной тревоги.
Что делать? Куда броситься? И затем другое, может быть, еще более важное: где Дагмара? Что с ней случилось?
На улице стоял несколько минут совершенно растерянный, не зная что предпринять.
Когда, наконец, он несколько пришел в себя, перед ним выросла фигура высокого человека в военной форме, выходившего из дверей дома Флиднера. Он знал это холеное лицо с упрямо сжатыми губами и бараньими навыкате глазами, хотя и не был знаком с сыном профессора. Но сейчас об этом думать не приходилось. Важно было одно: это был человек, близкий Дагмаре,- он мог о ней что-нибудь знать.
Дерюгин преградил ему дорогу и спросил срывающимся голосом: - Господин Флиднер! Вы не знаете, где ваша сестра?
Волонтер кавалерии рейхсвера смерил инженера взглядом, в котором было столько злобы и холодного презрения, что Дерюгин невольно отступил назад.
– Об этом я вас должен был бы спросить, господин Дерюгин. И... я полагаю, что нам вообще разговаривать не о чем,- и Эйтель твердой, размашистой походкой, засунув руки в карманы, пошел прямо на инженера, будто перед ним было пустое место.
Тот молча посторонился.
– Что, кажется, не особенно приятное объяснение, земляк?
– услышал он сказанные по-русски слова, и кто-то положил ему руку на плечо. Дерюгин обернулся,- перед ним стоял Горяинов. Он улыбался, как обычно, одними углами рта, а глаза смотрели холодно и устало.
Молодой инженер в первую минуту хотел было уклониться от разговора с соотечественником, которого он встречал всего раза два и в котором чувствовал человека иного мира. Но пустота, окружившая его на грани близких событий, о которых страшно было думать, остановила Дерюгина. Может быть, звуки родной речи усилили иллюзию близости.