Бунин, Дзержинский и Я
Шрифт:
Санин не мог не вспомнить о триумфе своего «Садко» в Париже, но, естественно, промолчал, пожалев, что его не пригласили в «Метрополитен» два года назад.
Потом было знакомство с театром. Увидев громадный зал, огромную сцену, Санин священного трепета почему-то не испытал. Он сразу же подумал о том, что с «Лоэнгрином» здесь есть где развернуться, а вот над тем, как решить в этих условиях мелодраматическую «Сомнамбулу», как добиться гармонии пространства и действия, чтобы не потерять лиричности произведения великого Беллини, конечно же, придется поломать голову.
– Хочу вас сразу предупредить,
Позже, рассказывая о первом посещении театра, Санин сказал Лидии Стахиевне:
– Как я понял, главный критерий здесь не мнение критики и реакция зала, а уровень дохода, который приносит спектакль и срок его пребывания в репертуаре. Словом, деньги. В связи с этим довольно жестко регламентируются расходы на постановку. А режиссер здесь – что-то вроде подручного дирижера. Во всяком случае, фамилий режиссеров история театра не сохранила.
Та с присущим ей оптимизмом, когда дело касалось мужа, предположила:
– Что ж, ты будешь первым, с кого начнется новая история Метрополитен-опера.
Глава 14
Лидия Стахиевна проснулась довольно поздно и даже не слышала, как муж собирался в театр, не видела, что надел, так как ушел он необычно рано. Заглянув в шкаф, поняла, что наступили будни: как и в Париже, отправился в изрядно помятых «репетиционных» брюках и толстой вязаной кофте. Все эти дни они много говорили о новом театре. По его мнению, найти общий язык с главным дирижером итальянской труппы Тулио Серафино, да и со всей труппой вполне удастся.
– Понимаешь, Лидуша, несмотря на то, что «Метрополитен», по мнению американцев, лучший из лучших, авторитет Ла Скала среди итальянцев непререкаем. Тулио и его земляки наслышаны о нашем сотрудничестве с Артуро Тосканини и об огромном успехе «Хованщины» и других русских опер, поставленных в Италии. Им нравится, что я вполне сносно объясняюсь на их родном языке, нравится даже, когда я в сердцах ругаю их, не подбирая выражений. Мол, он как итальянец – ни за словом, ни за чувством в карман не лезет.
Санин был просто влюблен в Беньямино Джильи, одного из старожилов «Метрополитен», работавшего здесь с 1920 года. Тут он был согласен с американцами, в силу своего менталитета стремящимися все и вся присвоить – Джильи, артист «их» театра, несомненно, лучший тенор в мире, по красоте и силе голоса не уступающий великому Карузо.
Как-то Санин рассмешил Лидию Стахиевну, с удовольствием рассказав ей о своей пикировке с Беньямино Джильи. Режиссеру показалось, что Джильи не доигрывает в сцене, в которой его герой страдает, узнав об измене девушки, с которой был помолвлен. Санин решил показать певцу, как сыграть эту сцену. Добродушный и спокойный Беньямино с искренним восторгом наблюдал за тем, как Санин сидел в трагической задумчивости, как в отчаянии обхватывал голову руками. Еще миг, и из его глаз польются слезы.
– Ну, видишь,
Джильи был потрясен до глубины души. Он с искренним восхищением смотрел на Санина, а потом патетически произнес:
– Гениально, Алессандро! – И, сделав небольшую паузу, добавил: – Но знаешь, что я предлагаю?
– Что же? – спросил заинтригованный режиссер.
– А ты, Алессандро, еще спой, и я с легким сердцем уступлю тебе роль!
Санина восхищали в знаменитом певце неожиданные скромность и трудолюбие. Розыгрыш, который оба еще долго вспоминали со смехом, сдружил их. Александр Акимович потом признал: недостатки актерского мастерства Джильи в «Сомнамбуле» с успехом компенсировал недюжинным певческим талантом.
Как-то Санин позвонил и попросил жену включить радио в 5 часов пополудни: передавали одну из первых оперных радиотрансляций – «Тоску». Пел Беньямино Джильи, и его голос по радио действительно трудно было отличить от грамзаписи Карузо. Как потом сказал Санин, именно Джильи стоял у истоков оперных радиотрансляций, способствовавших популяризации этого аристократического жанра.
Глава 15
Однажды в середине дня, когда Санина не было дома, позвонили снизу, из администрации гостиницы:
– Меня зовут Катя, я переводчица. Лидия Стахиевна, вы говорите по-английски?
– К сожалению, нет, – сказала донельзя удивленная Санина. – А что вам угодно?
– С вами хочет встретиться один джентльмен…
– Простите, а с какой целью?
По тишине в трубке Лидия Стахиевна поняла, что Катя, прикрыв микрофон ладонью, что-то обсуждает с негаданным посетителем.
– Лидия Стахиевна, это содиректор издательства… он просит принять его и обещает все объяснить при встрече. Мы можем поговорить в конференц-зале, здесь сейчас свободно, или подняться к вам. Как вам удобнее?
Саниной вообще не хотелось ни с кем встречаться. Но что-то помешало ей решительно отказаться от встречи – то ли нежелание прослыть невежливой, то ли любопытство. Кто и ради чего разыскал ее в этой самодостаточной Америке, столь далекой, как ей казалось, не только от всего русского, но и европейского? Немного подумав, она попросила гостей подняться в номер через пятнадцать минут – дома, как говорится, и стены помогают. Здесь только что побывала горничная, и царил полный порядок. Впрочем, широкий диван с пестрой обивкой и пианино в углу довольно просторной гостиной иногда позволяли забыть о казенном уюте.
Лидия Стахиевна подошла к трюмо. Как ни странно, уже через сутки морского путешествия она заметила, что спать стала лучше. В Нью-Йорке чудо продолжилось – видимо, сказывалась близость океана. Вот и сегодня она прекрасно выспалась, потом в одиночестве прогулялась по парку и сразу почувствовала себя бодро. Но пудра все же не помешает, подумала она и легко припудрила еле заметную синеву под глазами, поправила волосы, подернутые предательской сединой. Потом переоделась в строгое серое платье, в котором часто появлялась на репетициях у Санина. «Ну что ж, милости просим, господа американцы». Едва она успела об этом подумать, как раздался осторожный стук в дверь.