Бунин, Дзержинский и Я
Шрифт:
«Лидочка, моя любимая», – прочел Санин обращение, выведенное твердой мужской рукой. Листок задрожал в его руке. Письмо, несомненно, было адресовано Лидуше. «Я совсем не уверен, что тебе передадут это короткое письмо, но очень хочу, чтобы ты рано или поздно прочла его. Ты уехала в Париж, и это твой окончательный ответ на мою давнюю любовь. Жизнь моя без тебя бессмысленна.
Не вини себя ни в чем. Во всем виноват я сам: то, что принял за любовь, было обыкновенной жалостью к безнадежно влюбленному, обремененному семьей и долгами человеку. От этого,
– Ну и что? – обреченно спросил Санин. – Что я должен с этим делать?
– Вернуть мне, – странно улыбнулся незнакомец. – Мой отец, Арсений Петрович, покончил жизнь самоубийством, когда мне было десять лет. Я должен выполнить его последнюю волю – передать это письмо вашей жене Лике Мизиновой, Лидии Стахиевне Саниной. Она, не сомневаюсь, была информирована, что поклонник покончил с собой из-за долгов и предстоящего разорения. Вот его предсмертная записка жене.
Санин прочитал и записку, написанную тем же почерком и, судя по всему, на другой половинке того же листка. Об этой истории он не знал. Да и откуда? Лидуша ее пережила задолго до их знакомства, да и в самом деле могла быть уверена, что Арсений таким способом бежал от разорения.
– Что же я должен, по-вашему, со всем этим делать? – повторил он свой вопрос.
– Видите ли, впервые увидев записку, адресованную вашей жене, – а было это еще в восемнадцатом году, когда мы захватили полицеискии архив в моем родном уезде, – я всеми силами возненавидел ее. Потому что безумно любил отца, потому, наконец, что похожая история вышла и со мной. И уже был готов приставить к виску отцовский пистолет, но вспомнил о том, что должен выполнить последнюю волю человека, любимого мной со всей беззаветностью детского чувства… Отец спас мне жизнь, хотя его уже давно нет на свете.
– Я знаю о вас и вашей жене все. Знаю, что она больна, страдает депрессиями. Но мне ее не жалко. Нисколько. Однако сам я нахожусь в положении, которое дает вам отсрочку, если, конечно, вы ее купите. Признаюсь, что я – чекист, вам не надо рассказывать, что это значит. В Париже я в командировке. Сейчас до крайности нуждаюсь в деньгах, которые помогли бы мне продолжить порученную работу. Иначе, поверьте, у меня хватило бы решимости поступить по-другому.
– Это шантаж, – не то утвердительно, не то вопросительно вымолвил Санин
– Можно и так сказать.
– Но я могу заявить в полицию, и ваша миссия сразу же завершится.
– Вы разумный человек, Александр Акимович, и никогда этого не сделаете. Я покажу, что вы с супругой советские агенты, и, будьте покойны, моим аргументам поверят. А потом, если вы поможете моему делу деньгами, вам это зачтется при возвращении в Россию. Между тем это будет только справедливо: вы ведь зарабатываете здесь неплохие деньги, надо делиться со страной, которая вас сюда направила.
– Где гарантия, что вы меня не обманете? Где гарантия, что вы тот, за кого себя выдаете?
– Гарантий – никаких. Вам просто придется мне поверить и сотрудничать с нами.
– Да ведь
– Мне нужны пятьсот франков наличными завтра и ежемесячные переводы из Нью-Йорка по этому адресу. По возвращении продолжите посылать аналогичную сумму в франках до тех пор, пока перевод не вернется не востребованным. И я оставлю вас в покое.
Санин посмотрел на визитку: Сильви Моно и адрес дома на одной из улиц соседнего 16-го округа.
– Дав деньги, я, по крайней мере, могу получить письмо к моей жене?
– Нет, конечно.
Они холодно распрощались, договорившись о встрече завтра. Санин еще долго гулял по осенним улицам, пытаясь обрести равновесие.
Домой явился поздно, выглядел довольным и оживленным..
– Лидуша, с русским незнакомцем покончено, – сказал он жене. – Как я и думал, оказался журналистом из «Русских новостей», охотником за твоей прежней жизнью. Извини, но пришлось дать отступного.
– Зря. Что ему помешает прийти еще раз и еще? Лучше бы ты свел меня с ним, у него бы не осталось никаких иллюзий.
«Их не осталось у меня, – подумал Санин. – Как ни крути, от прошлого никуда не денешься».
Глава 3
Хлопоты с багажом решились как нельзя лучше: решили взять лишь самое необходимое на первых порах, да еще кое-какие дорогие для каждого вещи. Правда, их набралось довольно много – на упаковку чемоданов и саквояжей ушло несколько дней. А потом прибыли представители Трансатлантической компании и забрали чемоданы. Так что поездом в Гавр супруги Санины катили налегке.
В порту, пришвартованный к громадным металлическим столбам-кнехтам, стоял белый корабль-гигант. Казалось, в Гавре и домов-то таких не было. Уже на пирсе пассажиров встречали галантные стюарды и провожали всех в соответствии с классом билета. Санины путешествовали первым, у них была отдельная двухместная каюта сразу над туристским классом – в компании объяснили, что в ней меньше укачивает даже в шторм. Супруги шли за стюардом и недоумевали, как можно так легко ориентироваться в этом хаосе палуб, необычно широких для корабля лестниц и коридоров, помещений и дверей! Везде невероятная белизна, блеск и чистота.
Уже потом они узнали, что членов команды здесь едва ли не больше пассажиров.
В каюте «327» уже стояли их чемоданы и саквояж, украшенные разноцветными наклейками. Каюта показалась им премиленькой комнатой с довольно широкими деревянными кроватями сбоку от иллюминаторов и мягким ковром между ними. На столе, застланном белой скатертью, помещались ваза с цветочками и брошюра с описанием лайнера и услуг для пассажиров и телефонами. В углу – небольшое трюмо. Вся мебель, за исключением четырех стульев, была привинчена к полу. Стюард провел небольшую экскурсию по «апартаменту», показал, где должны стоять распакованные чемоданы, продемонстрировал все оборудование в работе.