Бульвар Постышева
Шрифт:
Вдруг, откуда не возьмись, появился Димка Александров в оранжевых штанах, старый бродяга, бывший военный и милиционер с соответствующей выправкой и даром речи. В училище его звали Пиночет.
— О, пля! (или: бля!) — произнес Димка, увидев Архипа. — Ты как здесь?
— Мы сами не местные, документы потеряли, после операции мы, домой ехать надо, деньги украли, помогите, люди добрые, чем можете, — начал было причитать Архип, но Димка его перебил:
— Ты из себя бедняжку Изольду Изауру-то не строй!.. Сколько лет, сколько зим?!
— Да, я тоже тебя рад видеть, братишка!
И они обнялись, через пять лет, примерно, после последней встречи.
Объявили посадку на третьем пути.
«По могилам», — сказал Архип. И все, кто были рядом, пошли искать свои вагоны.
Туристский
Николай-напротив достал бутылку. Олег достал бутылку. Архип достал курицу. Олег достал колбасу. Николай и Наташа достали «Дошерак». Олег достал хлеб. Архип достал минералку. Олег достал банку с капустой, банку с солеными огурцами, огромный кусок аппетитного сала. Архип достал нож. Николай и Наташа достали колбасу и сыр. Олег достал три хрустальные рюмочки. Николай и Наташа достали походные кружки. Архип достал свой китайский термос с горячим домашним чаем, подумал и сказал: «Наверное, хватит». Сопровождающая молодых ребят из детско-юношеской, спортивной школы, тех, что сидели напротив (один, даже с бандажем на шее), женщина лет тридцати, неожиданно объявила всем во втором купе, что, дескать, пить нельзя. На неё не обратили внимания и стали разливать. Прибежала ещё одна такая же, но, видимо, рангом постарше, рыжая, в красной ветровке, и серьезно предупредила всех, что в вагоне пить запрещено. Все подняли рюмки и кружки, Архип сказал: «За укрепление дисциплины в поездах дальнего следования!», и все выпили. И налили по второй. «Я вас предупредила!» — предупредила всех красная ветровка, и куда-то умчалась. Её, рангом ниже, напарница осталась, сказала: «Ну, зачем же так?», и покачала головой. Ей предложили выпить. Она — отказалась. И ушла к другим своим ребятам, в другое купе, поближе к туалету. Всё устаканилось мало-мало.
Через какое-то время, когда первая бутылка была наполовину пуста, появился Николай Андреевич с раздвижным своим стаканчиком, с пакетиками «васаби», ещё с какой-то хренью, и с Димкой Александровым, который всем предлагал коньяк, но в его купе. Однако решили сначала всё Это допить, а там, — видно будет. И все растележились в душном, почти неосвещенном купейном проеме на скамейках, заваленных куртками, пакетами, рюкзаками и напивающимися человеческими телами. Время потекло, и пространство потекло к Танхою. Стало по-туристски хорошо. «Тада-тада, тада-тада», что-то звучало из-под вагона. Наверное, это колеса стучали на стыках рельс. А, может, кому-то делать было нехер? Наливай!
За окном пробрасывал снег, дул ветер, стояла непогода. Это было видно, когда проскакивали плохо, но всё же освещенные, одинокие деревушки в таежной глуши. Настроение это не улучшало. Только водка была способна угомонить некий трепет, чтобы не
— В бегах я, дядя. Жить мне негде, вот и мотаюсь по поездам — мож кто накормит, напоит — как-то жить-то надо. Время сейчас не спокойное, темное время…
— Ты из себя бедняжку Изольду Изауру-то не строй, жить ему негде. Знаем мы вас.
— Ну, а коль знаешь, так чего доеба… простите товарищи, лся? Давай, лучше, выпьем, Димка, и ты нам на ночь какую-нибудь ментовскую сказку расскажешь.
— Вот, ты совсем не меняешься. Как был…
— Ты из себя бедняжку Изольду Изауру-то не строй, наливай, — перебил его Архип.
Так продолжался путь. Люди в проходе стали появляться с голым торсом. Это были молодые туристы из детско-юношеской школы, которым пить не разрешалось, поэтому они пили только пиво, но много, и ходили курить в тамбур, где всё перегораживал горный велосипед, хлопали стальные двери, на окнах появлялись «следы» ног, было холодно, одиноко и пахло углём. Иногда проходили симпатичные женщины во влажных красных футболках на голое тело. Их отлично развитые груди говорили о их полноценном здоровье. Они специально, видимо, это подчеркивали. Делать-то нечего, вот и смотришь. А им это нравится, они чувствуют это, вот и ходят по вагону взад-вперед. В вагоне, стоит в него залезть, сразу создается ощущение, что нормальная, теплая, светлая, чистая жизнь, с батареями, ваннами, кухнями, диванами, свежим бельём, вдруг разом исчезла. Вместо неё появилась потная, душная, куда-то, непонятно зачем, бегущая дорога, тоска, прощание на веки и только прикидываешь по времени, что там сейчас твои делают. И такая одинокость! Если едешь один, идешь, от нечего делать, в морозный тамбур курить, там ещё раз всё вспоминаешь, мысленно говоришь со своими близкими, используя для беседы собственное отражение в темном стекле, потом бросаешь окурок куда-то в щель между вагонов, громко хлопаешь дверьми и заходишь, на всякий случай, в туалет, если он не занят. Обязательно смотришься в зеркало: «Ну, и рожа у тебя, Шарапов!» Проступает каждая точка, каждая пора на лице от такого освещения, как в вагонном туалете. Но если ты не один, опасайся навязчивых тем разговора с соседями, могут достать и поспать не придется.
Николай-напртив вдруг выкрикнул:
— О! Подкаменная! Я сюда машину ставлю!
— И что? Каждый день за ней ездишь? — тут же спросил Архип.
— Нет, ты чё? Это когда мы на Байкал спускаемся, я сюда её ставлю.
— Ну, слава Богу, а то я было подумал… — Архип на этом и закончил.
Олег из вежливости сдержал смех. Димка не понял. Николай Андреевич был занят поглощение пищи. Всё шло свои чередом.
Стоянка. Слюдянка. (Или наоборот). Купили в Слюдянке омуль, который приносят прямо к вагонам. Был повод подышать, а после — продолжить. Продолжили. Но, кажется, уже было лишне. Да, так и было. Ну, и что?
К часу ночи все прилично набрались, разложились кто куда покимарить, чтобы подкопить силы. Архип вытащил упаковку активированного угля, порвал её пополам по вдоль, половину протянул Олегу.
— Съешь, доктор, — завтра утром будет легче.
Доктор намек понял, съел, запил чаем, и они с Архипом водку больше не пили.
Пришли надсмотрщицы в красных ветровках, поквакали по поводу, как же можно столько пить, да ещё при детях. Их посылать не стали — не было сил спорить и желания ссориться, всё равно уже почти все выпито, и больше пить не хотелось. Им просто сказали: «Простите, мы больше не будем», и не наврали. Угомонились. Утро расставит всё по своим местам.
Пять утра. Подъем. Танхой. Вагоны стоят на запасном пути недалеко от туалета. Надо сходить в туалет, заодно, проверить погоду. В туалет из душного, пропотевшего вагона, все ходят в одних пуховиках без головных уборов. Это помогает понять насколько мерзко на улице. И сразу падает настроение. Зато морозец бодрит, раз туды его в качель!
— Ну, как там? — спросил Николай-наротив, когда Архип, фыркая и ёжась, приземлился на свою лавку.
— Говно полное! Ветер, темень, снег и мороз.