Буги-вуги

Синиярв Алексей

— Ну давай, — согласился я.

Маныч принес стаканы с водкой и два бутерброда с заветрившимся сыром, жестким будто подметка.

— Видишь ли, Сереженька, — сказал он, чокнувшись, — равнодушие тем и хорошо, что позволяет защитить собственную душу от мелочности жизни, от толпы, от якобы друзей, от тирании власти. Ну не за что меня взять. У меня даже хвоста нету. Я — р-раз! — и в тину. Как уклейка. Прекрасно сказано: Бог являет себя не в буре, а в тишине. Там-то я и сижу. В са-а-амом дальнем уголочке. Будем.

Уже на

улице Маныч взял меня за рукав и с какой-то странной ухмылочкой заглянул в лицо.

— Ну что? Хе-хе. Как монолог? Шекспир, дура. Честно-то говоря, скука вся эта лажа. Вся эта херомантия. Свободы, народы… Нас встретят радостно у входа. Наивен ты. Наговорят тебе, а ты и рот открыл. Да разве можно всему верить, что тебе вешают? Два пишем, три в уме. — Маныч снисходительно похлопал меня по плечу. — Ой, пропадешь…

19

Бедну саклю его я запомнил, а вот квартиру, правда, мы не знали. Но язык — он ведь и до тюрьмы доведет, а спрос в карман не лезет и карман не трет.

Домишко деревянненький, двухэтажный, двухподъездный, четырехтрубный, даром, что в центре города — смотреть не на что. Хоть и готов я был после его рассказов ко всему, но как двери в подъезд открыли, едва не выключился — глаза напрочь выедает, спасибо еще, что хоть куч не навалено.

Поскреблись в первую же ободранную дверь. Бабеха открыла, прям из кино: засаленная, разбухшая, да еще с рыбьей чешуей в кудрях. Минька рассиропился от уха до уха, стал про Маныча спрашивать да показывать: каков он, Маныч-то, чтоб попонятливей.

— А-а, этот трубач-то ёбаный? На втором этаже.

И дверь захлопнула, ходит вас здесь всяких, пьянь.

На втором, так на втором. Знают-то с лучшей стороны соседушку.

Маныч открыл сразу, будто ждал за дверью. Трезвый, как умывальник, небритый, в длинной фланелевой рубахе навыпуск, таких же кальсонах и белых же высоких валенках.

— Артух, ты как белогвардеец.

— Что?

— На белогвардейца, говорю, похож.

— На жопу с ручкой я похож. Ноги вытирайте.

Пропустил хмуро в квартирку.

Махонькая квартирка, но уютненькая. Располагающая. С кухонкой, с печкой. Чисто. Сытно пахнет, домовито. Печка в изразцах, даже не печка, а что-то вроде камина: очаг, решетка, все дела. По стенам полки, на полках книги, книги, книги, всё больше в кустарных переплетах да странных обложках, папки с торчащими лохмотьями газетных вырезок, толстые журналы, газеты стопами. Несколько икон, но не в углу, а по стенам. Афиша осыпающаяся: инструментальный ансамбль. Артуха ли, нет, но кто-то похожий, стройный, черняво-кучерявый, с французской бородкой, а-ля карэ второй слева, сакс к грудям прижимает. Стол у окна. Машинка пишущая. Чернильный прибор в виде Кремля. А на кухне… Самовар. Не какой-нибудь там, а всамделешний самоварище. Пузатый, блестящий, с витыми ручками и узорчатым краном.

— Пива

принесли? А что так?

— Да леший тебя знает — дома ты, нет? Может уже кони кинул.

— Вот и помянули бы.

— Пивом что ли?

— Раз бестолковка не шурупит, значит пивом.

— Что у тебя за шарпалет, Артух? Не въеду.

— Не шляндай! Куды в лаптях по паркету?! Видишь вымыто? Почапал. И носки снимайте, если ноги мокрые. Вот — на печку. Пошел следить, говношлёп, мой за вами. Привыкли там у себя в общаге.

— Да я хотел только магнитофон поглядеть.

— Чего его смотреть. Шмайсер маде ин. На помойке подобрал. Полгода матюгов и готов. Ну куда!? куда? Ручонками корявыми! Если каждый лазать начнет… Кинематика попалась хорошая. — Маныч закашлялся, прижимая руку к горлу. — Керкаю, видишь, пронесло по такой погоде. Давайте-ка, взяли самовар — и к печке, вон на табуреточку, где вьюшка.

— Вью чего?

— Глаз сломаю. Ставь. Потом бакланить будешь.

— Артух, а чего корпус не доделал?

— А матюгов не хватило.

— Ну, дериба-а-ас.

— Характеристики не хуже, чем у «Акая», — сказал Маныч спокойно, — на осциллографе проверено.

— Крутани чего-нибудь. Оценим. У тебя Блэкмора последнего, случаем нет?

Маныч, по всему, хотел что-то сказать нелестное про Блэкмора, но передумал, пожевал губами, открыл створку шифоньера. В шифоньере, там, где по идее должна была висеть одежда, на самодельных полках снизу доверху было заставлено коробками с самой дефицитной 525-метровой пленкой.

— Вот где шхера!

— Пора раскулачивать. Смотри, что деется.

Он, не спеша, выбрал коробку, пробежав пальцем по наклеенным на них номеркам, вырезанных из чисел календаря, заправил в стоячий динозавр пленку, покопался во внутренностях, соединил-замкнул-щелкнул, и комната мягко вздохнула — на колонках выпрямились диффузоры, пошел высококачественный шип, иголка на записи скользнула, проехала немного по бороздкам, и, наконец, бархатно вступил саксофон.

— Джерри Малиган [52] , — предупредил Маныч вопросы, раздувая у печки самовар.

52

Gerry Mulligan — The Shadow Of Your Smile (1965)

http://www.youtube.com/watch?v=uQSBPfeCqWI&feature=related

— А красиво, смотри.

— Через многое чувак прошел, чтобы выжить — ответил Маныч. — Как один умный человек сказал: не музыка, а наивный трепет чувственной души.

— У тебя как в девятнадцатом веке. У учителя гимназии. Книги. Самовар.

— Артух, книжки можно посмотреть?

— Нежелательно.

— А почитать что-нибудь дашь?

— Дашь на дашь.

— О, — поднял палец Лёлик, прислушиваясь, — смотри как запел.

— Самовар, что ли?