Буги-вуги

Синиярв Алексей

— Приходите, тараканы, я вас чаем напою.

— Так чего, слушай, чай? Какая песня без баяна? Давайте в гастроном сгоняем, давеча «Токай» стоял.

— И четушки были.

— С четушки всё и начинается, — вздохнул Лёлик.

— Чего ты, как целочка!

— Я тоже что-то, — поморщился Минька. — Вечером голова беременная будет, а тут еще на работу тащиться.

— Какую-то лажу порете, я вас не пойму. Короче!

— Токайского? — неуверенно спросил Минька. — Будя одну. И абзац.

— Зарекалася ворона говно клевать, —

сказал Лёлик, не обращаясь ни к кому.

— А чего ты электрический чайник не купишь? — спросил я.

— И сами мы неискренние и чайник у нас электрический, — ввернул Лёлик.

— Деды с медным жили? И мы проживем. Зарядит через этот… проводник… всякой дурью плюс на минус, а потом скачи попусту целый день сивкой-буркой.

Минька скорчил рожу. Крутанул пальцем у виска.

— Не выкручивай. Последнее выкрутишь, — заметил Маныч его ужимки.

— Так кто пойдет? На спичках?

— Не надо, Миня. Я буду делать.

— Не боись, Лёля. За нами не заржавеет.

Ну, кто пролетел? Ясно кто. Минька спички ломал.

— Ногами не шаркай! М итулем! — напутствие дали.

До гастронома дворами один миг.

Ждем-пождём — нету Лёлика. Двадцать минут нет, тридцать, сорок. Куда ушел? на Дальний Восток что-ли?

Час прошел!

Является. Пустой.

— И что?

— Да стою-стою, очередюга такая, как в Мавзолей, а тут хмырь какой-то без очереди пролез. Она ему пузырь дала, все возбухать стали, а эта манда встала, продавщица, в позу, и говорит: «А может он меня ебёт?» — с таким выебоном. Все и заткнулись. А я, дура, надо язык высунуть, возьми и ляпни: «Логично». «А ты чего в робе стоишь? — мне, значит, говорит, — вали отсюда! В рабочей одежде не отпускаю». Я — бэ-мэ, не дала и пиздец: «Я тебе уже сказала!»

— «Бэ-мэ». Тенет о!

— Ты, Лёля, где-то боевой, а где как в штаны наклал. Попросить никого не мог что ли?

— Да там потом наперло ханыжья — время-то к обеду, — давка, свернули у нее прилавок. Она как заорёт! У меня аж ноги подкосились. Вскочила на стол и шваброй грязной по харям, по харям. И закрыла и всё. Повесила «санитарный день».

— И что теперь?

— Постояли, поматюгались и разошлись.

Мудак, одно слово. Хуй нерусского царя. Теперь за плотинку топай, в центра. Пошли вдвоем — доверия больше нет.

Спустились по широким ступенькам к речке Чернушке, шаркаем поперек Параллелесранской. У камушка компания фотографируется. Визг-писк, ха-ха-ха. Проскочили уже — кто-то за рукав меня. Полюбовница прошлогодня. Любовь, свет, Ненаглядовна. Улыбается. Лёлик рукой махнул: догонишь — не фонтан ему.

— Привет.

— Привет-привет.

— Далеко бежишь?

— А в лавку.

— Понятно. Как всегда. А я замуж выхожу.

— А я тебя поздравляю, — чихнул я. — Вот видишь, правду говорю.

— Да вижу.

— Скоро?

— Чего скоро?

— Как чего? Замуж.

—

Через две недели.

— А я думал сейчас. На свадьбе сыграть не надо? Мы не дорого берем.

— Да вы лажовщики говорят.

— Кто говорит? Кто обзывается, тот так и называется.

— Шучу. Свадьба в Питере будет.

— Ну, мать, хорошо забралась. Оставь адресок. Вдруг проездом, а переночевать негде.

— Куда ж проездом?

— В Париж, на гастроли. В филармонию нас взяли. Будем Толкуновой аккомпанировать. А вода-вода по камушкам. Вон, гляди, зовут тебя.

— Позовут и отстанут.

— Жених-то хоть который?

— Жених в Ленинграде.

— Вот так жених — невесту бросил.

— Он человек занятой. Не бездельник, как некоторые.

— Смотри, напишут ему декларацию, он тебя взамуж не возьмет, хватает тут всяких за рукав.

— Не возьмет, так не возьмет. Не больно-то и хотелось.

— Ой уж не скажите.

— Да уж скажем.

— Ладно, мне бежать надо. Лёлик заждался.

— Ладно уж, беги. Я дома по утрам, — сказала в спину. — Звони, если скучно будет.

Ага, делать мне больше нечего. Я по старым дорогам два раза не хожу, как один алкаш сказывал, выбирая в галантерейной лавке каждый раз новую марку одеколона. Да еще за две недели до свадьбы. Тут не керосином, если что, запахнет. Нет уж, киса, умерла, так умерла.

Свадьбы эти — умора одна. Поженился Як на Цыпе, Як-цидрак на Цыпе-дрипе.

Соседа у нас на этаже женили. Заделал какой-то, а жениться — ни в какую. Полный пердимоноколь. Те с пузом к ректору. Ректор: женись, неуд! в армию отдам! Ладно, наши не пляшут. Свадьба так свадьба, все дела: дворец дракосочетания, черные машины, пупс на капоте. Всю свою группу назвал — поебать, всё за невестин счет. Костюм ему купили, оболтусу, часы золотые.

Зятёк.

Наплясались все, поналивались под крантик, заели жирного постным, а-а, гуляй! закували орла в цепи! Невеста сидит, ревёт. Маманя ее по головке гладит, а этот с девками пляшет, ноги выше головы. И с группой вместе и усвистал. И не вернулся. На другой день — на развод. А зато погулял — на полгода воспоминаний. И из института не выгнать: женился? женился. Ебок — своё слово сдержал, отчепитесь. Всё! Теперь, правда, плати осьмнадцать лет четвертину, выплачивай. Похуй! лазает с какой-то рыжей, глядишь и эту надует. Бестолковка у них, у баб — во! здравствуй, дерево. Ну, я скажу, дуры.

В монопольке явный облом. Репертуар страдает подозрительной однобокостью — всего-то два предмета на полке за продавщицей друг за дружку смущенно прячутся. Три звезды — отечественная. Пять звезд — загармоничная.

Пользуются, паразиты, безвыходным положением трудящихся. Мужики у входа «шипку» мусолят, друг от друга глаза прячут.

Лёлик к батарее жмется, тощий зад греет. И что тут думать: три рубли туды, три рубли сюды. Взяли «Слынчев бряг».

— У этих болгар коньяк клопами пахнет.