Будут жить!
Шрифт:
Перед началом больших сражений у всех офицеров и солдат десятки неотложных дел. Лица людей выражают озабоченность, каждый спешит выполнить очередной приказ. Это придает происходящему особую окраску, напоминает, что недалека минута, когда потребуется предельное напряжение всех физических и моральных сил.
А события разворачиваются уже с кинематографической быстротой. В ночь на 3 июля соединения 7-й гвардейской армии получили приказ о приведении своих частей в полную боевую готовность: командующего армией информировали, что наступление противника начнется между 3 и 6 июля. В ту же ночь
На следующую ночь разведчики захватили вражеского сапера, который снимал минное поле перед собственным передним краем. Часом позднее на нашу сторону перебежал немецкий солдат, назвавший себя патриотом Германии.
Из сообщений пленных и перебежчика, а также из сведений, полученных разведкой фронта, стало известно, что в полосе одной только нашей дивизии гитлеровцы сосредоточили около 80 танков из оперативной группы "Кампф", 32-ю и 106-ю пехотные дивизии, несколько артиллерийских полков и другие части. Что противник перейдет в наступление в 3 часа утра 5 июля.
Утром 4-го по приказу гвардии полковника Н. Н. Павлова на наблюдательном пункте артиллерийского полка собрались артиллерийские командиры дивизии.
Павлов был сдержан, суров. Сообщил всем о времени вражеского наступления и о решении высшего командования провести артиллерийскую контрподготовку.
– Ваша задача, товарищи, состоит в том, чтобы нанести внезапный и мощный удар по исходным позициям вражеской пехоты и танков, по артиллерийским и минометным батареям противника в районах сосредоточения его резервов, - говорил Павлов.
– Одновременно должны быть разрушены наблюдательные и командные пункты врага.
К проведению контрподготовки привлекались, кроме артиллерии и минометов нашей дивизии, артиллерия 213-й стрелковой дивизии, недавно занявшей оборону непосредственно за нами, и два дивизиона 109-го армейского пушечного артполка.
Каждый дивизион, каждая батарея получили указания, по каким целям и районам они должны вести огонь после приказа на контр подготовку. Отлучаться с позиций с этой минуты запрещалось.
* * *
До сих пор в мельчайших подробностях помню я ночь на 5 июля 1943 года. Тьма опустилась быстро. Узкий серп месяца повис высоко над горизонтом, звезды в иссиня-черном небе сияли остро, переливаясь голубовато-зеленым цветом. Тишина стояла полная.
На медпункте не опали, все собрались возле повозок. Мужчины курили. Мы с Таней, укрывшись одной шинелью, сидели на куче сена. Тишина. Заговорим о чем-нибудь, но разговор не вяжется. Снова молчим, слушаем, ждем. И сотни тысяч людей, наверное, подобно нам, молчат, вслушиваются, ждут: в окопах, на наблюдательных и командных пунктах, на огневых позициях. Вслушиваются и ждут...
Небеса разверзлись и обрушились на землю в начале третьего часа. Перед этим, как всегда, вздрогнула земля. А потом - оглушающий гром сотен орудий и минометов.
Я только пятнадцать-двадцать
По вражеским войскам яростно били пушки и орудия, реактивные снаряды М-31, "катюши". Сполохи выстрелов. Беглые зарницы разрывов, сливающиеся в зарево. Адский грохот. Ничего, кроме жуткого грохота. Никогда ранее не слыханного грохота!
Беззвучно вставали на дыбы испуганные внезапным огнем кони... Беззвучно раскрывали рты Реутов и Широких, повисшие на конских уздечках... Сутулилась Таня, зажимая ладонями уши...
Огненный смерч бушевал тридцать минут. Он прекратился так же неожиданно, как начался. Ночь словно провалилась в возникшую тишину. И мы с ней, неспособные пока произнести ни слова. Одинокая пулеметная очередь на переднем крае... Возбужденное ржание коня... Вместо запаха сырости приплывший с реки запах гари и дыма...
Все напряженно ждали: вот-вот грянет ответный артиллерийский удар. Но враг молчал. Враг не отвечал на огонь. Прошли десять, двадцать, сорок минут - не отвечал.
Стало неудержимо клонить в сон: сказалось, видимо, нервное напряжение. И я пошла к "женской" землянке, улеглась на топчан, укрылась шинелью. Спустилась туда и Таня:
– Галина Даниловна, думаете, не начнется?
– Ложись, ложись - хоть немного вздремнем...
Но я не задремала. Я уснула. Уснула сразу же, как только закрыла глаза. А проспала всего час: сорвал с топчана, заставил схватить санитарную сумку и броситься к выходу грохот разрывов. Снаряды и мины рвались совсем близко, стены землянки ходили ходуном, сквозь накат сыпался песок. Выбежав наружу, присела: между землянкой и блиндажом медпункта взметываются огонь, земля и дым.
– Землянка не выдержит прямого попадания!
– прокричала бежавшая следом Таня.
– Лучше в ход сообщения!
Совет был дельным. Кинулись в ход сообщения, отбежали с десяток шагов и упали на дно глубокой щели. А сквозь грохот разрывов уже слышался знакомый гул вражеских бомбардировщиков.
Вскоре и первые мощные бомбы взорвались. Я попыталась выглянуть из щели - понять, что происходит. Увы! Все затянуто дымом и пылью. А огонь не стихает. Новые разрывы совсем рядом. Земляные стены дрожат, осыпаются. Ощущение такое, что края щели вот-вот сомкнутся и погребут нас заживо.
Вспомнила сына. Как хорошо, что он далеко. Нет, я не должна погибнуть. Не имею права! У меня же сын... И Нину Букину вспомнила. Каково-то ей в стрелковом полку? Жива ли?
Артиллерийская подготовка противника продолжалась в полосе обороны дивизии около часа. Затем канонада стала затихать, стали слышны пулеметы и автоматы переднего края. Тут же открыли беглый огонь наши гаубицы, пушки и минометы.
– Вот теперь началось!
– крикнула я Тане.
– Скорей!
Мы выбрались из щели и побежали к блиндажу медпункта.
Глава двадцатая.
Пятое июля
Яростный бой развертывался по всей полосе обороны, но гул казался более ожесточенным на правом фланге, на участке 229-го гвардейского стрелкового полка. Там и вражеская авиация висела.