Буддийское сердце
Шрифт:
Она решила голос свой не подавать, молчала,
Её хлестать прутом стал птицелов за трюки эти,
От боли не могла терпеть она, молчать, кричала,
Летели птицы к ней на помочь, попадали в сети.
Так по её вине в ловушку птицы попадались,
И это видя, куропатка всей душой страдала.
«Из-за меня, – так думала она, – жизней лишались
Мои собраться. Я их к смерти как бы призывала.
Но то не злой мой умысел, что птицы погибают,
И
Они ведь только от желанья мне помочь страдают,
И их страданья заканчиваются их кончиной.
Так виновата в этом я, или невиновата?
Должны замучить меня совести ли угрызенья?
И кто освободит меня от всех этих сомнений?
Мудрец мне должен объяснить, и чем это чревато»?
Однажды птицелов в лесу поймал птиц короб, целый,
Но жажду испытал, хотел из ручейка напиться,
Решил у хижины аскета там остановиться,
Попил воды, и сон сморил его под вишней, спелой.
К аскету обращаясь, куропатка тут запела:
– «Поистине живу я ныне сытно, беззаботно.
Еды хватает мне сейчас, не до чего нет дела.
Но вот сомненье меня гложет, хоть и жизнь вольготна,
Что будет в будущем со мной, – я всё переживаю,
Скажи, мудрец, что ждёт меня, ведь знаньем ты владеешь».
Аскет, её услышав, так сказал: «Я точно знаю,
Что если в своём сердце умыслов злых не имеешь,
То никакое зло к тебе пристать само не может,
Поэтому ты и сама зло сделать неспособна».
Сказала куропатка: «Меня сомненье тревожит,
От этого я чувствую себя так неудобно,
Что многие, что в коробе сидят, подумать могут:
«На ней – кровь наша, мы из-за неё в беду попали,
Мы на приманку клюнули, и её жертвой стали».
Лежит на мне ли это зло? Ведь им же не помогут».
Сказал ей Бодхисаттва: «Ты же в этом не виновна,
Так как ты злого умысла во всём том не имела,
Добро злу не мешает, осуждает лишь духовно.
Не остановит зла оно, как это б не хотело».
И её душу успокоил мудрыми словами,
Вину с неё сняв полностью в переживаньях этих,
И перепёлка поняла, что добрыми делами
Нельзя исправить сразу зло, что прижилось на свете.
Тут птицелов проснулся и аскету поклонился,
Приветливыми были оба и друг друга знали,
Но говорить о зле и о добре они не стали
Охотник клетку и свой короб взял и удалился.
33. История о чёрной обезьяне Калабаху
Когда в Бенаресе царь Дхананяйя находился,
Народом правил и двором был удовлетворённым,
То
В большую птицу вырос и стал сильным и смышлёным.
Его все звали Радха, брата Поттхападой звали,
Один охотник их поймал, царю их подарили,
Царю понравились они, их в клетку посадили,
Златую, на златом подносе сладким угощали.
Так жили во дворце они, и все им угождали,
Лелеяли и холили их, отзывались лестно,
От зла и всевозможных огорчений ограждали,
Они по всей стране в народе всем были известны.
Прошло немного времени, нашёл в лесу работник
Большую обезьяну чёрную, её назвали
Калабаху, царю в подарок во дворец послали,
Такую редкую и в жизни не встречал охотник.
Людей немало, чтоб её увидеть, приходило,
Её все берегли, о ней все отзывались лестно,
О попугаях двух всё общество как бы забыло,
По всей стране вдруг обезьяна стала всем известна.
Не проронил слов Бодхисатва о происходящем,
Так как уже постиг он мудрость от Будды познания,
Но его юный брат далёким был от пониманья
Того, что мир наполнен вечным всем и преходящем.
Никак не мог он прояснить причину измененья,
Что обезьяну вдруг возвысили, а их забыли
Их слуги в клетках, как простых, оставили в забвенье,
А обезьяну сладким угощением кормили.
Сказал он Бодхисатве: «Нами здесь пренебрегают,
Но почему тогда должны мы в клетке находиться?
Забыл нас царь, все слуги обезьяну примечают,
Сбежать нам лучше будет в лес, чем здесь ещё томиться».
Сказал ещё он Радхе: «Всё, что раньше нам давали,
Сейчас жрёт обезьяна и за нас счёт веселиться,
Оставили нас без вниманья, всё мы это потеряли
Тогда зачем нам, здесь страдая, в клетке находиться»?
Ему ответил Бодхисаттва Радха, рассмеявшись:
– «Ты, Поттхапада, не расстраивайся, поразмысли
О том, как ясно посмотреть на мир, не сомневавшись,
И чтоб иллюзия не путала твои все мысли:
Ведь слава и бесславие, как почесть с поношеньем,
Хвала и порицанья, счастье с горем так не вечны,
Меняются всегда, и в своих сменах бесконечны,
Тем более у всех людей с их к жизни отношеньем».
Слова услышав эти, брат сказал всё ж огорчённо,
Не мог он успокоиться, и зависть им владела:
– «Скажи, брат, но зачем нам у царя жить обречённо,
Ведь нам ничто не светит здесь, до нас царю нет дела»?
Сказал, смеясь, брат: «Не спеши, события покажут,