Будаг — мой современник
Шрифт:
— Ханум, говорите обо мне, а зятя оставьте в покое!
— Нет, вы только на него посмотрите! — всплеснула руками ханум. — Каков наглец! Он уже кричит на меня! — И еще и еще какие-то слова она обрушивала на мою голову. Я хотел возразить, но Имран дернул меня за рукав: «Не перечь!»
— Вот мое окончательное слово: твои дороги — базар и родник! И будь послушным! Не брыкайся, как норовистый конь! Только с моего разрешения ты можешь покинуть дом! — Она собралась уходить и, громко вздохнув, раздраженно проговорила: — Надо было мне помнить, что тот,
Хоть я дал себе слово молчать, но тут не сдержался:
— Когда хозяин с палкой идет на собаку, та может укусить и хозяина!
Хозяйка зашлась в крике:
— Советская власть научила тебя говорить! Нахал! Обрел дар речи!
«Говорить так говорить», — решил я.
— Ханум, если бы я действовал так, как велит мне Советская власть, то давно должен был бы потребовать у вас все, что положено мне за мои труды.
Она вдруг отступила:
— А ты разве договаривался со мной о плате?
— При Советской власти ни один человек не может присвоить труд другого человека! — выпалил я.
— Смотрите, какой он грамотный! Если ты еще хоть раз посмеешь говорить со мной таким тоном, то мы с тобой больше не сможем находиться в одном доме!
— Подумаешь! Прошли времена, когда этим можно было меня напугать, ханум! Для чего же мне тогда две руки, если они не смогут прокормить одну голову?!
— У тебя так развязался язык… очевидно, ты нашел себе новое место. Да?
— Если бы у меня было место, я и минуты бы не оставался в этом доме! — вырвалось у меня.
— Тогда прикуси язык и сиди смирно! — С этими словами ханум ушла.
Теперь за меня принялся Имран. Но я не хотел с ним ссориться.
— Имран, — перебил я его, — ханум уже сказала все, что хотела! Но она — хозяйка, а ты кто такой? Ты такой же слуга бека, как и я, так что не лезь в душу со своими советами! Или ты думаешь, что стал важным человеком? Ты варишь, а я ставлю на стол — вот и вся разница между нами.
Наверно, Имран понял, что со мной лучше не связываться. Мы оба молча занялись своими делами.
Я вынес на балкон самовар, наполнил его водой и разжег угли, приладил кривую дымоходную трубу.
Было время готовить чай, отбирать для хозяев фрукты, накрывать на стол.
Я выбрал самые спелые сливы, отложил в сторону чуть примятые или со щербинками, взял самые красивые груши, вымыл и уложил в большую вазу. Наколол мелкими кусочками сахар от большой головы, наполнил вазочки только что сваренным вишневым и ежевичным вареньем, разложил чайные салфетки.
«Столько я для них делаю, и вместо благодарности еще и упрекают!.. Совести у них нет!» — думал я, протирая стаканы и блюдца, прежде чем налить в них чай.
Имран часто выглядывал на балкон, чтобы увидеть Гюльбешекер, которая с хозяйскими детьми была в саду. Дочь ханум пошла в гости к своей сводной сестре — Дарьякамаллы.
Бек только что встал и умылся после дневного отдыха, когда во двор вошел Кербелаи Аждар в сопровождении грузчика-амбала, который нес
Вели-бек пригласил Кербелаи Аждара к чаю. Гость был молчалив и сдержан, полагая, что именно сегодня состоится главный разговор и его следует вести не за столом и не в присутствии слуг.
После чая и фруктов Вели-бек пригласил Кербелаи Аждара к себе. Ханум тут же направилась к Гюльджахан.
Приближалось время ужина, но Имран не торопился. Из комнаты Вели-бека слышались сдержанные голоса, изредка прерываемые раскатистым смехом хозяина. О чем говорили Вели-бек и Кербелаи Аждар — неизвестно, но то, что Имран медлил, давало мне возможность немного отдохнуть.
С балкона хорошо была видна Долина скачек. Оттуда дул свежий ветерок, даже в самое теплое время года здесь не жарко, и по вечерам сюда собиралась местная публика: прогуливались, слышались звуки тара, саза, бубна.
На вершине холма открылись два магазина, где продавали чай и какао, именно оттуда и неслась музыка. Вдруг, одолев все расстояния, оттуда донесся сильный голос певца, который пел на свадьбе Дарьякамаллы. Это был знаменитый на весь Карабах Хан из Шуши.
В чадрах женщины, а в папахах из серого, коричневого, золотистого и черного каракуля — мужчины, длиннополые черные чохи и короткополые архалуки которых были подхвачены серебряными поясами. Можно встретить и семинаристов в одинаковой форменной одежде. Все выходили на Джыдыр дюзю послушать Хана.
Если сказать правду, то нет в Карабахе человека, который бы не славился сильным голосом. Говорят, что шушинская вода и воздух способствуют этому. Старики, которым за восемьдесят, и пятилетние малыши — все неплохо поют. И с некоторых пор подражают пению Хана. Конечно, голоса подражателей рядом с голосом Хана звучали как кукареканье петуха, соревнующегося с трелями соловья.
Вели-бек с Кербелаи Аждаром тоже спустились вниз и вышли на Джыдыр дюзю. И тут открылась дверь комнаты Гюльджахан, и мы услышали ханум, которая уговаривала Гюльджахан таким елейным голосом, что становилось противно ее слушать:
— Ты же видишь, он не скупится ни на какие расходы, приходя к нам! Когда поедем в Дашалты, надень свое красное бархатное платье, а к нему — подаренные им ожерелье, серьги, браслет и кольца. Не забудь про красные туфли на каблуке и красную шаль! В таком наряде ты словно лебедь. И Кербелаи Аждар, взглянув на тебя, не будет знать, чем еще тебя одарить — парчой или золотом! Но если говорить откровенно, аллах всемогущий дал тебе такую красоту, все тебе идет, что ни наденешь: и в грубом платке ты хороша, и в шелковой шали! — Она тараторила, будто трещал мельничный жернов, дробя твердую пшеницу. — Тебе очень повезло, девочка! Сама будешь как сыр в масле кататься, и твоим близким кое-что перепадет. Дай аллах тебе счастья! Как только сыграем свадьбу, дадим знать твоей матери — пусть приезжает сюда со всеми детьми!