Будаг — мой современник
Шрифт:
Люди сразу прошли на сеновал, покрутились там, но ничего не нашли. Уходя, Рашид увидел меня, и на его лице я прочел негодование.
— Вы все закончили или еще придете завтра? — безмятежным голосом спросила Салатын-ханум.
Не глядя на хозяйку, Рашид нехотя проговорил:
— Придем, когда будет нужно. Сами увидите.
Ворота за незваными гостями закрылись, хозяйка и Вели-бек поблагодарили меня, а Салатын-ханум подарила мне ношеную рубаху мужа.
— Будем живы, — сказала она мне, — я отблагодарю тебя!
Меня благодарили, а я и сам не понимал, для чего я спас бека. Наверно, только потому,
А в доме Салатын-ханум негде было повернуться от гостей. Сама хозяйка занимала только одну комнату на втором этаже. Рядом с ее кроватью стояла другая, всегда аккуратно застеленная канаусовым покрывалом. Это была кровать хозяина.
Рядом с комнатой хозяйки жили Вели-бек с нашей ханум, тоже в одной комнате. В третьей — приехавшая из Баку, где она училась, дочь Вели-бека от первого брака, а также племянница нашей ханум и их с Вели-беком дочь. В соседней поселили сыновей Вели-бека. В крайнюю комнату въехали Гани-бек с женой, которую звали Танзиле-беим. Вели-бек рассердился, увидев фаэтон Гани-бека, въезжавший в ворота. Но как он мог отказать двоюродному брату?
В нижнем этаже жил вместе со своей семьей механик паровой мельницы, построенной Вели-беком неподалеку от Союкбулага. Там же, за стеной, жили старая кормилица детей Салатын-ханум, несколько девушек-служанок и целая орава слуг.
Я не мог точно сказать, чем занимались слуги в течение всего дня. Как ни странно, в этом доме больше всех работала сама хозяйка. С восхода и до темноты она на ногах. И часто, вместо того чтобы приказать слуге, она берется за дело сама. Глядя на нее, можно подумать, что она родилась в крестьянском доме: за что ни возьмется — все у нее ладится. От работы руки у нее почернели и погрубели, и родственники часто называли ее в шутку «черной Салатын». Она была образованной и умной женщиной с независимой манерой поведения. Вели-бек считался с мнением сестры и часто советовался с ней по важным для себя вопросам.
Все бы хорошо, и Салатын-ханум уже свыклась с положением жены, постоянно прячущей мужа, если бы ее не огорчали три человека: известный всем неуживчивостью Гани-бек, повар Имран и племянник, да еще ее огорчало, что старший брат — Вели-бек так не вовремя построил паровую мельницу.
Зафар, племянник Салатын-ханум, сын ее и Вели-бека сестры, примкнул к большевикам и разъезжал по селам и городам Карабаха с представителями новой власти, и это огорчало всех членов семьи Назаровых.
Что же касается паровой мельницы, то Салатын-ханум советовала брату избавиться от нее как можно скорей. Вели-бек и сам рад был продать мельницу, но кому? Это следовало сделать, пока существует нэп, а с изменением политики, как он понимал лучше других, мельницу просто отберут.
За дело взялась Салатын-ханум. Как только местные зажиточные крестьяне прослышали о продаже мельницы, к Салатын-ханум стали наведываться покупатели. Но всех отпугивала цена, которую она называла. Проходили дни за днями, но Салатын-ханум не сбавляла цену ни на одну копейку. И все-таки она дождалась. Самый настойчивый покупатель, долго торговавшийся с нею, не выдержал и сдался — купил мельницу! Салатын-ханум поспешила обрадовать брата удачной сделкой.
Но с другими огорчениями Салатын-ханум дело обстояло сложнее. Умная, энергичная женщина, она совершенно терялась, сталкиваясь
Гани-бек страдал бессонницей и поднимался на ноги раньше всех в доме. И уже с восхода солнца в доме слышался его грубый и резкий голос, от которого звенели стекла в окнах.
Салатын-ханум пыталась урезонить двоюродного брата, но безуспешно. Тогда она обратилась за помощью к Вели-беку. Едва Вели-бек захотел тихо и спокойно посоветовать Гани-беку уняться, как тот начал кричать в своей обычной манере:
— Может быть, я должен ждать твоего соизволения на то, чтобы утром открывать глаза? Или чтоб ты разрешил мне отругать своего батрака?!
Вели-бек болезненно поморщился:
— Человек должен страшиться гнева всевышнего, а у тебя ни страха перед аллахом, ни почтения к старшим. Ты ведешь себя не как человек, получивший бекское воспитание, а как последний аробщик! Ты так кричишь и ругаешься, будто здесь все глухие. Я за тебя краснею. Стыдись, Гани-бек!
— Мне нечего и некого стыдиться! — раздраженно бросил Гани-бек.
— Словно нарочно, чем тише я говорю, тем громче ты кричишь. Умерь свой пыл! И не забывай, что не к лицу нам ссориться, наши жизни висят на волоске, я тебе не раз об этом говорил. Мы живем в такое время, когда наибольшие шансы выжить у тех, что тише и незаметнее других!
— Раз я всем в тягость, я уеду отсюда! — решительно отрезал Гани-бек, ожидая в душе, что, по законам гостеприимства, его начнут уговаривать остаться. Но его никто не уговаривал.
Гани-бек никуда не уехал. Несколько дней ходил надутый, потом накричал на собственную жену, та обиделась и весь день просидела, запершись, в своей комнате.
Когда вечером все собрались на ужин, Гани-бек, не стесняясь присутствующих и обозленный тем, что весь день ему пришлось провести на виду у всех — в кресле под большой шелковицей, сказал жене:
— Ты словно восемнадцатилетняя девица, что ссорится с женихом и тут же мирится. Быстро же ты испугалась!..
Обычно робкая и немногословная Танзиле-беим, никогда прежде не перечившая мужу, не сдержала возмущения:
— С Салатын ты разругался, это тебе мало, с Вели-беком рассорился, этого тебе тоже показалось мало, теперь взялся за меня! Стараешься побольнее уколоть.
Гани-бек не ожидал от жены отпора. Он изумленно раскрыл глаза, и в них вспыхнул гнев:
— Как? И ты с приходом Советской власти осмелела, свой голос обрела?! И ты думаешь, я это потерплю?!
Свидетели семейной сцены по одному покидали столовую. Танзиле-беим прикрыла за последним дверь и тихо сказала:
— Вели-бек ушел к себе, остальные тоже, перестань шуметь, а то выгонят тебя из дома!
— До чего я дожил! — Гани-бек изумленно таращил глаза на жену. — Да, поистине наступил конец света, если стали верховодить женщины! Лучше умереть, чем видеть такое! Да рухнет дом, где царствует равноправие мужчины и женщины! Да провалится в ад страна, где начали властвовать батраки и слуги! Кому нужен наш хваленый Карабахский край, если здесь не осталось ни почитания именитых, ни почтения к знатным людям нации! Лучше покинуть страну, чем терпеть подобное унижение.