Будаг — мой современник
Шрифт:
Пот крупными каплями покрыл лоб Мирзы Алыша, лицо его в оспинах было свекольным. Он беззвучно пошевелил губами.
— Я ничего не слышу, говори громче.
Наступило долгое молчание. Ханум не сводила с Мирзы Алыша холодного, чуть брезгливого взгляда. А Мирза Алыш смотрел себе под ноги, лишь на миг метнув в мою сторону полный ненависти взгляд (не нравилось, что я здесь и слушаю). Наконец он решился вымолвить то, что от него ждали:
— Я… Я продал его.
— Хорошо, — сказала холодно ханум, — можешь идти.
В комнате повисло молчание. Вели-бек болезненно
— Теперь ты сама убедилась… — сказал он.
— О аллах! Нет предела человеческой неблагодарности!
— Не надо отчаиваться. Есть на земле благородные люди. Один из них — Бахшали. Он не забыл добро, которое видел в этом доме. Он вызволил нас из тюрьмы и спас то, что еще оставалось в доме. А здесь хозяйничали наши с тобой, так сказать, преданные слуги.
— Как же мы обманулись?.. — сокрушалась ханум.
— Я полагаю, что теперь нам незачем держать ни секретаря, ни управляющего.
— Но, Вели… — воспротивилась жена. — Это принято, чтобы у бека были управляющие и секретари!
— Дорогая, а слышала ты раньше о стране без шаха? Теперь ты сама живешь в такой стране!
Они помолчали.
— Уедем отсюда! — взмолилась вдруг ханум.
— Куда? Как оставить край отцов и дедов?
— Тогда уедем к твоей сестре, в Союкбулаг!
Вели-бек не ответил. Имран, присутствовавший во время всей сцены в гостиной, бесшумно выскользнул за дверь. Я хотел последовать за ним, но ханум остановила меня:
— Подожди!.. — И ненадолго отлучилась из комнаты. Она вынесла ношеные рубашки своей дочери и протянула мне: — Это твоим племянницам. Я их видела сегодня, они же в лохмотьях!
Я поблагодарил ее и вышел. Уже в дверях услышал голос бека:
— В Союкбулаг — это хорошо. Но только не теперь. Когда потеплеет… возможно, в конце мая и уедем.
ЗНАКОМЫЙ ДВОР
Господская усадьба, которую оглядывал бек, облокотившись на перила, была мне хорошо знакома. Двор даже казался родным. Наверно, потому, что здесь я часто слышал голоса отца и матери.
Да, до боли знакомый мне родной двор. Он был широким и ухоженным. Но рука времени коснулась и его.
В былые дни Мирза Алыш строго следил за тем, чтобы вся усадьба, ее дворы, балконы чисто подметались. Садовник поддерживал порядок в саду. За оградой бекского сада размещалось нечто вроде фабрики, где обжигали кирпичи. В тот год, когда мы, беженцы, нашли здесь приют, на этой небольшой принадлежащей беку фабрике работало шесть мужчин, выходцев из Южного Азербайджана, которые перешли на этот берег Аракса в поисках заработков и нанялись к Вели-беку резать из глиняной массы кирпич и обжигать в специально построенных ими печах. В пасмурную погоду хорошо было видно, как полыхал огонь в печах. Мне всегда хотелось подойти поближе, чтобы почувствовать обжигающее тепло пламени.
Готовые красные кирпичи затем погружали на арбу и везли в села Карабаха, принадлежащие Вели-беку.
Сейчас на заднем дворе запустение. Не работает и кирпичная
Хлопок, взращенный и собранный батраками Вели-бека, складывался на одном из участков обширного хозяйского двора, и оттуда механик заполнял им ненасытную утробу машины. Машина очищала хлопок и уминала его в тюки. Потом эти тюки отправляли на хлопкопрядильные фабрики.
Управляющий бека Джалал был грозой для батраков: кто провинится — бил, кто ослушается — наказывал. Теперь его времена прошли, но нет ни рабочих, ни машины: она ржавеет в сарае.
В конце усадьбы протекал арык, в водах которого купали свои длинные ветви ивы; в их тени я иногда отдыхал, когда пас бекских коров и буйволиц. Бедная мама беспокоилась, что я могу простудиться, и набрасывала на мои плечи одеяло.
Иногда буйволицы ложились в арык, перегораживая поток. Вода переливалась через края арыка и заливала все вокруг. Мирза Алыш тотчас поднимал истошный крик. Тогда я забирался в арык и, стоя по колено в воде, выгонял буйволиц. Случалось, мама ранним утром набирала воду из арыка для стирки, а потом говорила мне: «Хоть и прозрачная вода в нем, но не по душе мне — я видела в ней лягушек!»
Да, некогда огромной была усадьба Вели-бека, и шумела жизнь в ее дворах и садах. Когда-то всю усадьбу обнесли забором. Возводили его беженцы из Магавыза, их называли курдами, хотя курдского языка они не знали. Они батрачили на бека за жалкую мзду.
Гнев заполнял мою душу, когда я слышал, как Мирза Алыш ругает курдов: «Ваш скот такой же нахальный, как и вы сами! Делайте ограду на совесть, чтобы ее не могли свалить коровы и буйволы!» Он боялся, что скот затопчет посевы хлопчатника.
Батраки жили в шатрах за оградой, боялись и ненавидели Мирзу Алыша и Джалала.
Некогда цветущий бекский сад, в котором любила отдыхать вместе с детьми ханум, тоже пришел в запустение. Деревья вырублены, кое-где стоят сложенные поленницы дров.
Когда мы впервые приехали сюда и я забрел в бекский сад, мне показалось, что я попал в лес. Некогда из страха перед Джалалом никто не смел ступить ногой в сад. Но как только Вели-бек покинул усадьбу, крестьяне в поисках дров для отопления повалили ограду, а потом ринулись с топорами в сад.
Мирза Алыш и Джалал занимались грабежом в бекском доме, и им было на руку самоуправство крестьян.
Думал ли обо всем этом Вели-бек, оглядывая обширные своя владения?
Весь хлеб, который шел на господский стол и которым кормили и слуг, пекли тут же в доме. Мне казалось, что сейчас моя мама выйдет из комнаты и, засучив рукава и повязав волосы платком, возьмется за чугунный щит, на котором пекли чуреки и лаваш, очистит от золы печь под ним, наложит в нее дров, принесенных и нарубленных отцом. А отец непременно спросит: «Принести еще или достаточно, Нэнэгыз?» Потом мать разведет в печи огонь…