Будаг — мой современник

Велиев Али Кара оглы

Я тут же, едва уехал Аббасзаде, подал заявление на бюро райкома с просьбой освободить меня от занимаемых должностей и послать на учебу в институт красной профессуры.

Через два дня Исмайлов принял меня в своем секретарском кабинете. Встретил очень приветливо.

— По твоему пожеланию я дважды звонил в Центральный Комитет. Там возражали, но я все же настоял.

Я выразил ему свою признательность.

Он прервал меня:

— Но-братски прошу откровенно сказать, чем я могу тебе быть еще полезен?

—

Я премного благодарен!

— Я попросил в инстанциях, чтобы тебе выдали помощь в размере месячного оклада.

— Большое спасибо!

— Приготовил для тебя такую характеристику, что с нею пройдешь через огонь и воду!

— Спасибо!

— Сегодня на заседании бюро утвердим тебе благодарность в связи с освобождением от обязанностей и дальнейшей учебой.

— Как знаешь.

— А семья останется здесь? — спросил он.

— Нет, отвезу в Назикляр, к родителям жены.

— Когда решишь ехать, скажи, дам машину.

— Если можно, завтра.

— Что ж, утром шофер будет у вас… А под тем, что было между нами, подведем жирную черту, идет?

— Я давно выкинул из головы!

— Будаг! Если что — сообщи, считай меня родным братом!

— Если так, то у меня две просьбы.

— Слушаю.

— У Керима остались дети, я уезжаю, помни о них!

— Непременно.

— Не позволяй, чтоб хоть в чем-то ущемляли мать и сестру профессора Рустамзаде. С ним еще вопрос не решен, но я добьюсь пересмотра!

— Будь спокоен. Еще что? Говори, не стесняйся!

— Бюро райкома приняло решение установить надгробье и ограду на могиле Керима.

— Решение бюро райкома будет выполнено.

— И последнее. Возможно, удастся переименовать колхоз. Если назовут именем Керима, сообщи мне.

— Буду знать твой адрес, сообщу непременно.

Я встал и крепко пожал ему на прощанье руку.

Но когда возвращался домой, беспокойство и тревога не оставляли меня.

«МОЯ МЕЧТА ОСТАЛАСЬ В МОИХ ГЛАЗАХ: ВИДЕЛ — НЕ ДОСТИГ!»

Я увез семью к родителям Кеклик в Назикляр с просьбой помогать им и присматривать за ними, как только смогу, заберу их к себе.

* * *

Уже через день я вышел из здания вокзала в Баку на привокзальную площадь.

Мечта стать красным профессором привела меня в Институт марксизма-ленинизма. Меня зачислили сразу на второй курс, приняв во внимание мое незаконченное университетское образование.

Как путник, погибающий от жажды в пустыне, я искал родник, из которого мог напиться, — и я кинулся к книгам!.. Надо было восстановить забытое, читать и читать. Я весь ушел в учебу.

«Еще четыре года, — мечтал я, — я буду красным профессором!» Не было ни минуты свободного времени, но я все же умудрялся еще писать и свои рассказы, выкраивая ночные часы для занятий литературным творчеством.

Два года, проведенные в Агдаме, целиком ушли без остатка на партийную работу — ни одной строчки я не написал!..

В Ассоциацию пролетарских писателей я заходил редко, потому что было некогда, хотя и тянуло меня туда нестерпимо. Иногда, выбрав свободный от занятий вечер, я появлялся в уже хорошо знакомых мне комнатах красивого дома «Исмаилие» на Коммунистической улице. Здесь всегда было шумно немноголюдно. Сюда приходили люди, как и я, верящие в неоценимую важность своей работы, убежденные в том, что создаваемая нами литература оказывает воспитательное воздействие на молодое поколение. И были факты, подтверждающие это наше убеждение.

В десятую годовщину победы апрельской революции в Азербайджане, помнится, народным комиссаром просвещения было отдано распоряжение не пропускать на спектакли в театр и на сеансы кино женщин в чадре — этом позорном наследии прошлого. Но случилось так, что женщины вообще перестали ходить в театр и кино. А два года назад появилась пьеса Джафара Джабарлы «Севиль», в которой героиня, вчерашняя раба своего мужа, срывает с себя чадру и топчет ее ногами. Этот спектакль производил на зрительниц необыкновенное впечатление. Женщины, рискнувшие прийти в чадре, тут же во время действия срывали с себя ненавистный платок, который закрывал от них свет.

Вот какой силой обладала подлинная литература!

Еще когда я был в Агдаме, в печати стали появляться статьи, вызывавшие мое недоумение, в которых проскальзывали утверждения, что национальные музыкальные инструменты — тар, зурна, кяманча, свирель и саз — настолько, мол, первобытны, что тормозят развитие современного музыкального искусства. Шли долгие и шумные споры о том, нужен ли вообще тар? Не лучше ли, дескать, совсем отказаться от национальных инструментов в пользу европейских?

Страсти кипели, споры бурлили, порой доходило до ругани. Чтобы разрешить этот затянувшийся спор, наш замечательный композитор и педагог Узеир Гаджибеков специально написал несколько симфонических произведений, введя в оркестровку солирующие национальные инструменты — тар, флейту и свирель, и на практике доказал их необходимость.

И тут же появились стихи, взволновавшие всех, — они принадлежали перу большого поэта Микаила Мюшфика:

Пой, тар! Пой, тар!.. Разве можно забыть тебя?..

Да, поэт выступил в защиту инструмента, способного передавать тончайшие нюансы глубоких и сильных чувств.

Я вел интенсивную творческую жизнь: читал произведения писателей двух миров — западного и восточного; читал все, что мог найти, и по-азербайджански, и по-русски. Познакомился с сочинениями Виктора Гюго, Шекспира, Абовяна, Александра Фадеева.