Будаг — мой современник
Шрифт:
Керим тотчас остановился.
— Я и сам себе места не нахожу! Такой замечательный человек! Если бы не его помощь, может быть, у нас и по сей день не было бы радости в доме!
— Оттого, что вы здесь будете стоять с вытянутыми физиономиями, ничего не изменится. Надо хлопотать, чтобы его лечил такой же хороший профессор, как сам Рустамзаде! — воскликнула Мюлькджахан.
Мы с Керимом переглянулись: Мюлькджахан была совершенно права.
— Когда будешь в Лачине, поговори с Рахматом Джумазаде, — предложил Керим.
— Обязательно!
В
Я постарался в тот же день встретиться с Рахматом Джумазаде, чтобы поблагодарить за ежемесячное пособие и добиться перевода Рустамзаде из агдамской больницы в Баку.
Рахмат пообещал заняться этим и велел шоферу отвезти меня в Кубатлы. Ни Джабира, ни Текджезаде я не увидел: первый был в отъезде, у второго шло судебное заседание.
Только под вечер я смог добраться до Назикляра. Агила-киши дома не было, и я, несмотря на присутствие тещи, поцеловал Кеклик. Теща не только не сделала мне замечания, что я не постыдился при ней поцеловать свою жену, а еще пошутила:
— Ты должен был поцеловать прежде всего меня. Ведь это я родила для тебя Кеклик!
— А Кеклик родила мне Ильгара! — Жена и теща переглянулись. И тут я спросил: — Что вы молчите? Как вы назвали моего сына?
Кеклик смущенно произнесла:
— Гоэлро.
Я опешил:
— А что это значит?
— А об этом ты спроси у секретаря партийной ячейки.
— Этим именем его назвал секретарь?
Я знал, что теперь часто имена для детей коммунистов принято давать на заседании партийной ячейки. Но чтобы это коснулось моего собственного сына — я об этом как-то не думал.
— Когда он на ячейке предложил это имя, все проголосовали единогласно.
Рассказ Кеклик задел меня за живое. Чуть свет я отправился к секретарю. И тут же спросил:
— Что за имя такое ты дал моему сыну?
Он напустил на себя важный вид и принялся меня упрекать:
— Я думал, что отец мальчика учится на историко-общественном отделении.
— Учится, и что с того?
— А ты не перебивай меня!.. И конечно же отец ребенка знает о Государственном плане электрификации всей страны.
— Да.
— Так вот, партячейка учитывала эти обстоятельства, давая имя твоему сыну.
Я не мог скрыть своего удивления, так как его доводы показались мне несерьезными.
— Ты что же, — продолжил он, — против электрификации?
— Вы бы еще назвали моего сына Трактором!
— А что, хорошее имя, в следующий раз обязательно дадим кому-нибудь.
Я усмехнулся. Секретарь в недоумении вскинул брови:
— Ничего смешного нет, товарищ Деде-киши оглы!
— Если так рассуждает учитель начальной школы…
Он перебил меня:
— Когда давали имя твоему сыну, на заседании присутствовало двадцать человек! Допустим, я ошибался,
— Но я все равно изменю имя! — сказал я твердо.
— Не глупи. Придадут этому политическую окраску. Скоро начнется чистка партийных рядов, скажут, что идешь против времени! И не то еще сказать могут!
— Подумаешь, скажут! А я заявлю им, что это демагогия!
Секретарь разозлился:
— Ты меня обвиняешь в демагогии? Секретаря партячейки?
— Извини, — как можно мягче сказал я, — я говорю не о тебе. Я согласен, что сегодня, может быть, старомодно называть детей именами пророков и имамов — Мухаммед, Али, Муса, Иса. Новому поколению надо искать новые имена. Но такие, чтобы было ясно, что они означают, и чтоб сохранялся национальный колорит, национальное звучание! И чтобы дети потом не дразнили!..
Он снова перебил меня:
— Думай, о чем говоришь! Никто не посмеет дразнить твоего сына, а того, кто осмелится, мы крепко проучим!
— Я официально заявляю, что изменю имя сына и назову его Ильгаром, что значит Верный слову. Это имя у нас каждый поймет! И новое имя, и звучное, и понятное. Не возражаешь?
— Очень даже возражаю! Имя дано на заседании партячейки, и изменить его может только партячейка!
— Я завтра возвращаюсь в Баку. Прошу вас созвать партийное собрание сегодня же!
— А если собрание не согласится изменить решение и назвать заново твоего сына Ильгаром?
— Это ваше дело! А я сегодня же изменю имя. У сына отец я, а не собрание!
Дома согласились со мной. Агил-киши казался хмурым. Устал, наверно, решил я и не приставал к нему с расспросами. А он курил трубку, прислонившись к стене по обыкновению, и о чем-то сосредоточенно думал, не глядя в мою сторону.
Возвращаться в Баку я решил не верхней дорогой (Евлах — Баку), а нижней (Джульфа — Баку). До станции Акери — на коне, а оттуда — поездом. Теща готовила мне еду в дорогу, Кеклик возилась с Ильгаром, а я не знал, как обратиться к Агилу-киши с просьбой о коне: мне почудилось, что он почему-то недоволен мной. И правда, он вдруг заговорил, глядя на меня, будто охотник на жертву:
— Сынок, я слышал, ты книгу пишешь?
— Да, есть такое дело.
— О чем, если можно спросить?
— О том, что видел и слышал.
— Хорошее дело.
— И как же будет называться твоя книга?
— «Явление имама».
Честно говоря, я очень гордился этим рассказом, в котором показал религиозную мистерию, во время траурного дня по убиенному имаму Гусейну. По рассказу назвали и всю книгу.
— Еще раз скажи, как называется твоя книга?
Я повторил.
Лицо Агила-киши покраснело, и он начал читать молитву, которую правоверные мусульмане читают, заслышав богохульные речи. Он стоял на коленях, повернув лицо в сторону священной Мекки, потом распростерся на полу, снова приподнялся, воздев руки к небесам. Только закончив священнодействовать, он повернул ко мне разгневанное лицо: