Будаг — мой современник

Велиев Али Кара оглы

Все выпили, а Бекиров демонстративно показал, что осушил полную рюмку до дна — повернул ее дном вверх. Нури обратился ко мне:

— Все ждут, когда ты скажешь свое слово!

Я растерялся. О чем говорить? Как сказать, чтобы все тебя поняли? Смутное предчувствие какой-то грядущей неприятности не покидало меня… Кто будет со мной в эти дни, кто пойдет против? Но и не говорить было нельзя.

— Я очень благодарен друзьям, что здесь вспомнили обо мне, — начал я. — Меня уже давно беспокоит одна мысль: что же такое национальное достоинство? Достоинство

человека новой формации? По-моему, чувство национального и советского достоинства должны слиться! Без первого не может быть второго, а без второго можно утерять перспективу! Родина и нация…

Тахмаз Текджезаде перебил меня:

— Родина и народ!

Я тут же согласился с ним:

— Да, родина и народ, наша социалистическая родина и наш азербайджанский народ! Давайте выпьем за здоровье тех, кому принадлежит будущее!

Хоть мы и говорили о будущем, но в эти минуты я вспоминал Шираслана, которого больше нет. Зато его дети будут строить новую жизнь.

БОРЬБА ОБОСТРЯЕТСЯ

Мы с Джабиром вернулись в комнату, которую снимали сообща. Нас ждала записка.

Узнав, что я выписался из больницы, меня приглашал к себе Рахман Аскерли: записка была от него.

Ровно в девять, когда начинал работать аппарат укома, я был в приемной у секретаря укома. Но Рахмана еще не было. Вышел на крыльцо и тут же увидел секретаря: он разговаривал с Омаром Бекировым у здания политического управления.

Увидев, что я жду, он распрощался с Бекировым и заспешил к укому.

— Извини, задержался… — Он открыл дверь в свой кабинет и широким жестом пригласил меня войти. Вел себя так, будто не было его звонков в Кубатлы и Мурадханлы. Я тоже решил не напоминать ни о чем, пока он сам не заговорит.

Аскерли расспрашивал меня, как я теперь себя чувствую, советовал следить за здоровьем. Как бы невзначай он с укоризной сказал:

— Ах, не следовало вам ходить в лес с Ширасланом. И кому это первому пришло в голову?

— Шираслан пригласил прогуляться.

— А ты такой любитель природы, что не мог отказаться?

— Да! И покойный Шираслан любил свои места.

— А кто может теперь подтвердить твои слова, ведь он мертв! Понимаешь, Будаг, странная картина вырисовывается: ни с того ни с сего двое решили погулять в лесу. Одного из них убили, а другой отделался незначительными ранениями.

Я откинулся на спинку стула и удивленно посмотрел в глаза собеседника:

— Может, вы еще повторите те слухи, которые враги распускали в Мурадханлы? Или вы забыли об экспертизе, которая установила, что Шираслан убит из шестилинейной старинной винтовки, а меня ранили из другой? И разве не нашли людей, которые стреляли?

— Но тебя все-таки не убили!

— А вам бы именно этого хотелось!

— Не забывай, с кем говоришь, Будаг Деде-киши оглы! Не груби и не ссорься со мной! Не в твою это пользу!.. Учти, соответствующие органы интересуются тобой!

— Чем они интересуются? Разве дело не ясное?

— Не занимайся

самоуспокоением!

— А я и не занимаюсь. Если кому-то пришла в голову нелепая мысль, что я завлек Шираслана в лес, чтобы его там убили, а меня легко ранили, то что мне остается?!

— И не торопись с выводами! Кое-кто лучше нас с тобой знает, как поступить!

— Уж не заменяют ли эти кое-кто и партию, и Советскую власть?

— Не забывайтесь, товарищ Деде-киши. Я говорю о карающем мече нашей партии! — Аскерли еще никогда не говорил мне «вы». — О бьющем ее кулаке, зорких глазах и чутких ушах!

— Не все, что бело, — снег!

— Ты договоришься у меня! По ночам вы поете, веселитесь, но это еще куда ни шло. Но на ваших сборищах вы болтаете бог знает какую чушь, ведете всякие недостойные коммунистов разговоры, критикуете кого хотите… Этого мы терпеть не намерены! Видно, некоторые молодые работники, когда им протягиваешь палец, хотят оторвать и руку, показываешь им, как говорится у нас в народе, верх шапки, а они хотят еще и изнанку увидеть!

— Вот-вот, об этом и я говорю! Некоторым кажется, что для них пришло новое время, чтобы и пост повыше, и денег побольше, и власть покрепче, чтобы верховодить людскими судьбами. Такие действительно не хотят довольствоваться тем, что им показывают лицо, им еще в душу человека влезть! Изнанку его увидеть!

— Я вижу, вам нравится играть словами.

— Не играю я словами, товарищ Аскерли. Мне только непонятны ваши намеки. Что вы все крутите рядом да около?

— Тогда скажи, о чем это у Нури наш инструктор Джабир Кебиров говорил?

— Ах вот вы о чем! Омар Бекиров уже успел доложить вам обо всем, — есть ли смысл в моих словах? Одно я скажу твердо: я знаю, что этот Омар гнилой человек!

Рахман Аскерли вздрогнул. Поднялся и закрыл открытое окно, проверил, есть ли кто за дверью, и плотно прикрыл ее, убедившись, что никого нет. А когда сел напротив меня на стул, укоризненно покачал головой.

— Я спрашиваю тебя о Кебирове, — сказал он уже другим тоном, — а ты говоришь мне о Бекирове. — Он помолчал и добавил: — И учти, всем рты не заткнешь…

— Хотелось бы мне знать, — сказал я, не понижая голоса, — можно ли хоть за дело критиковать Бекирова и его людей?

У секретаря побелели губы.

— Тебя не угомонишь! — зло пробурчал он. — На лекторских курсах из вас, очевидно, готовили спорщиков!

Затрезвонил телефон. Услышав чей-то голос, Рахман Аскерли повеселел:

— Да, да, заходи, я жду тебя.

«Наверно, кто-то из близких, — подумал я. — Уйду, чтобы не мешать».

— Я, пожалуй, пойду, — сказал я секретарю. — Но хотел бы знать ваше мнение: приходить мне на уездный съезд Советов или нет?

— Раз избран, приходи.

— А когда открытие?

Секретарь словно потерял ко мне всякий интерес.

— Послезавтра в десять утра, — нехотя ответил он.

ТЫ ДУМАЙ О СВОЕМ, А ПОГЛЯДИ, ЧТО ТЕБЕ ГОТОВИТ СУДЬБА