Будаг — мой современник
Шрифт:
Сона приветливая хозяйка и никогда не отказывала в помощи тем, кто хотел отметить свой день рождения или какое-нибудь торжество праздничным ужином. Бесконечные чаепития, наверно, утомляли добрых хозяев и их маленького сына, но они никогда не выказывали неудовольствия. Сегодня, как и всегда, здесь царила непринужденная, дружеская обстановка.
Все пили чай. Савалан посадил меня рядом с собой, Сона тут же поставила передо мной стакан чая. Я заметил в углу Джабира: он хмуро уставился в свой стакан.
— Знаете, ребята, давайте сфотографируемся на память! — предложил неожиданно
— Лучше отложим до весны, — тихо отозвался Джабир.
— Но почему весной лучше фотографироваться, чем теперь? — удивился Савалан. — Зачем на потом оставлять то, что можно сделать сегодня?
— Кто не может управиться с ослом, бьет его попону, — неожиданно вмешался я. — Кого нельзя уговорить в малом, того и в большом не уговоришь.
Сона с удивлением посмотрела на меня:
— Вы что, поссорились с Джабиром, Будаг?
Неожиданно подал голос Джабир:
— Мы как-нибудь сами разберемся, Сона.
— Почему сами? — остановил его Савалан. — Как говорится, одной ладонью хлопка не сделаешь! Мы здесь все свои люди, рассказывайте, в чем дело?
Я посмотрел на Джабира: его лицо ничего не выражало. Тогда я собрался с духом и начал рассказывать о том, чем занимался Джабир в Шуше во время каникул, и о том, какие покупки он делает на Кубинке. Я не умолчал и о наших спорах по этому поводу.
Все подавленно молчали, стараясь не смотреть на Джабира. Наконец Савалан тихо спросил:
— Джабир, это правда?
— Из-за такой ерунды столько разговоров!
— Ничего себе, ерунда! Да как ты можешь так думать?! — вскричала с возмущением Сона. — Разве к лицу члену партии, слушателю партийной школы заниматься спекуляцией и торговлей?!
— Через год, когда ты окончишь школу, тебя пошлют на ответственную работу, — вмешался снова Савалан. — Тогда каждый человек в твоем окружении будет внимательно следить за твоими поступками и словами, одни будут учиться у тебя, другие выискивать твои недостатки. Если люди увидят, что твои глаза разбегаются при виде наживы или легких денег, они не смогут тебя уважать. И еще я хочу сказать, что ты зря обижаешься на Будага. Будь на его месте другой, и твое дело давно бы уже разобрали на партийной ячейке. Пока не поздно и обо всем этом знаем только мы, десяток коммунистов и комсомольцев, собери купленные уздечки и мешки и отнеси в горкомхоз. Придумай там что-нибудь; мол, нашел, и передай в общее пользование. Если ты с нашим решением согласен, то и дело с концом. А теперь миритесь с Будагом.
Джабир не сдвинулся с места, молча смотрел под ноги. Савалан подал знак мне, я поднялся и протянул Джабиру руку, а потом подошел к нему и обнял за плечи. И вдруг все увидели, что Джабир плачет.
Прошло десять дней. Меня вызвали в горком и вручили кандидатскую карточку.
— Желаю тебе в скором времени стать членом партии, — сказал секретарь горкома, пожимая мне руку.
Теперь я участвовал во всех делах партийной ячейки. Раз в неделю мы созывали собрание. Четыре-пять вопросов в повестке дня и «разное». Откровенно говоря, я не очень понимал разницу между «главными» и «разными» вопросами.
Однажды на собрании было высказано предложение: хорошо бы товарищам, у которых имена взяты из Корана, носят религиозный смысл и не соответствуют духу времени, заменить на новые. Собрание вызвало необыкновенный интерес. Многие комсомольцы вняли предложению, приняв новые имена: один стал Октябрем, другой Инглабом (Революцией), третий Байраком (Знаменем), четвертый Вижданом (Совестью); еще появились имена: Адалет — Справедливость. Седагет — Верность, Хошбахт — Счастливый (а были Аллахгулу — Раб божий, Орудж — Пост, Ислам и еще что-то в этом роде).
В газете «Молодой рабочий» появилось сообщение о нашем собрании и о тех комсомольцах, которые взяли новые имена.
НА ЛЕНИНСКОЙ ФАБРИКЕ
Партийная организация нашей партшколы была тесно связана с комсомольской. Я принимал участие во всех делах комсомольцев.
В начале марта в Азербайджане был объявлен поход по ликвидации неграмотности. Комсомольцы партийной школы приняли участие в этом важном движении. Всех вас направили в различные районы города, меня — на фабрику имени Ленина.
Председателя фабкома на месте не оказалось. Меня встретил мрачный, небритый человек, который, узнав о цели моего прихода, сообщил, что большинство мусульман, работающих на фабрике, неграмотные.
— А скольким рабочим вы можете помочь? — спросил он меня.
— Все зависит от того, сколько человек поместится в классе.
Теперь я понимаю, что мой ответ был наивным, и меня прощало только одно — моя неопытность.
Мы прошли в соседнее помещение, и я увидел в большой комнате ряды парт, черную доску и карту полушарий земного шара на стене. Я сосчитал — в комнате поместилось двадцать парт, значит, сорок учеников. Если я научу стольких неграмотных разбирать алфавит и хоть что-то писать арабскими буквами, это будет великое дело.
— Класс приготовил фабком, — глухо проговорил мой сопровождающий.
— Вполне подходящий для занятий. Если ваши товарищи будут приходить регулярно и вовремя, я берусь за установленный срок научить начальной грамоте сорок человек. Начнем прямо с завтрашнего дня. Думаю, мы могли бы собираться в семь вечера. Пусть каждый принесет с собой карандаш и две тетрадки, а вы позаботьтесь, чтобы положили кусочек мела у грифельной доски.
— Завтра пятница, никого на фабрике не будет, поэтому начнете с субботы.
— А вы сами тоже работаете здесь, на фабрике? — спросил я его.
— Моя работа заключается в том, чтобы встречать незнакомых людей, вроде вас, показывать им, что нужно, и выполнять просьбы.
— Странные обязанности, — невольно вырвалось у меня. — Могли бы такими поручениями занять человека помоложе вас. Простите, если обидел…
Он промолчал. Казалось, что его мучает какая-то забота и он говорил со мной через силу. Расспросить бы его, но неловко обращаться к немолодому уже человеку с назойливыми вопросами.