Будаг — мой современник

Велиев Али Кара оглы

Журнал «Молла Насреддин» влиял на весь жизненный уклад тех лет. Мир печати был сложным, клубы и читальни — шумными, в них спорили до хрипоты, а газеты и журналы — захватывающе интересными.

Среди молодых литераторов постоянно возникали и так же скоро распадались литературные группы и сообщества. Одни превозносили турецкую литературу и рьяно защищали ее от нападок тех, кто поклонялся западным прозаикам и поэтам. Были группы, которые желали приблизить литературный язык к народному, изучали фольклор, песни ашугов. Их не оставляли в покое те, кто стремился к развитию литературного языка. «Примитив!» — кричали

радетелям за народность языка. А представителей других групп упрекали в том, что язык их произведений сух и напоминает канцелярский.

Между литературными группировками шли постоянные споры, ожесточенные схватки. Как бы там ни было, но они помогали настоящим поэтам и писателям оттачивать мастерство.

Мы внимательно следили за событиями, разворачивающимися в мире. В то время у всех на устах были разговоры по поводу прокладки в городе трамвайных путей, обсуждался ультиматум лорда Керзона, воинственные выступления Ллойд-Джорджа и Чемберлена… Страна наша крепла, и это озлобляло ее противников.

Созывались митинги в рабочих районах нефтяного Баку. На заводах, промыслах, в рабочих поселках принимались многочисленные резолюции о «защите нашего отечества до последней капли крови от происков врагов!».

На митингах принимался текст приветственных телеграмм Ленину, чье здоровье вызывало тревогу и опасения. Вождю желали полного выздоровления и скорейшей возможности «встать у руля партии и государства».

Общие собрания часто принимали постановления крепить дисциплину труда на нефтяных промыслах, многие из которых были восстановлены или только недавно вступили в строй.

Слушатели школы часто ходили на такие собрания и митинги.

Это было тревожное время. Горы нашего края очищались от банд и разбойничьих шаек. Жизнь постепенно входила в размеренную нормальную колею. В деревнях открывались школы, медицинские пункты. Сирот, бездомных и беспризорных, ютившихся на задворках и под большими котлами для варки кира, которым заливали крыши, постепенно собирали в приюты и детские дома, где их отмывали и одевали, кормили и лечили, убеждая в том, что Советская власть — это их родная власть.

Наши слушатели не раз выступали перед бывшими беспризорниками, рассказывая им, чего может достигнуть человек, если будет учиться.

Мужское общежитие нашей партийной школы находилось на первом этаже главного здания школы на улице имени Двадцать восьмого апреля, переименованной так в честь дня, когда в Азербайджане установили Советскую власть. Ранее эта улица называлась Телефонной. А женское общежитие — в клубе Али Байрамова на улице Полухина. Но все собрания, торжественные вечера и концерты проводились в главном здании, где была и кухня и столовая.

Кормили нас обильно и вкусно. Белый хлеб стоял в тарелках на обеденных столах, и каждый ел сколько хотел. Слушатели шутили: «Мы живем при коммунизме!»

Столовая была своего рода клубом, где мы обсуждали злободневные новости, веселились.

Самым интересным событием последнего времени был пуск бакинского трамвая. За всеми столами разговоры велись только об этом. Но не только в школе — во всем городе обсуждалось это городское нововведение. Даже в театре «Сатирагит» сочинили прибаутку. «О спаси-упаси от трамвая!.. Он гудит, и звенит, и шумит! Когда ждешь — не дождешься его, а как проскочит мимо — беги, догоняй,

не то убежит!» И что-то еще в таком духе. Но именно стихи о трамвае не пришлись по вкусу зрителям, все возлагали большие надежды на этот вид городского транспорта, — на фаэтоне далеко не всякий мог позволить себе поездку, а трамвай был доступен каждому.

Зато другие выступления «Сатирагита» были встречены горячо: о пренебрежении в некоторых учреждениях к людям, которые не знают никакого другого языка, кроме своего, о завышенной цене на керосин в городе, где его производят, о нехватке врачей в деревне, куда не желают уезжать выпускники медицинского института, о волоките в разных организациях, о засилии невежд, о хулиганах, доставляющих массу хлопот бакинцам.

Театр всегда битком набит. Назавтра темы представления живо обсуждаются на Приморском бульваре, на базаре, в коридорах учебных заведений.

На меня особенно большое впечатление произвел литературный вечер, на котором читали стихи знаменитого в те времена революционного турецкого поэта Тевфика Фикрета: «Да, у гнета пушки есть, есть крепости и бомбы! Но и у нас найдется чем дать отпор врагу: несгибаемые руки, есть могучие кулаки, испепеляющий гнев, от которого никому не увернуться!»

* * *

Прошло довольно много времени, а от Керима не было вестей. К тому же я сам был очень занят — приходилось много заниматься, чтобы выполнить условие, поставленное мне директором школы: непременно догнать остальных. Мне надо наверстать упущенное и вместе со всеми сдать экзамены. И я, конечно, закрутился и забыл, что не ответил. Кериму, а он с такой заботой проводил меня в Баку… Но почему молчал он?..

Однажды ко мне подошел Джабир (тот самый, кто в летние месяцы пригонял скот и привозил рис в Шушу на продажу) и протянул письмо — грязное, замусоленное, словно оно долго где-то валялось:

— Получай, братец твой прислал!

Я хотел спросить, отчего письмо в таком виде, но промолчал, спрятав в карман.

Джабир ждал, что я скажу, а потом, улыбнувшись заискивающе, промолвил:

— Слушай, Будаг! Давай не будем ссориться! Каждый по-своему солнце видит, не будем вспоминать прошлое!

— Я с тобой не ссорюсь, — буркнул я, но про себя решил, что письмо от Керима читать при Джабире не стану.

— Сегодня пятница, уроков нет, пойдем на базар, что на Кубинской площади! — предложил Джабир, явно желая со мной помириться.

Я еще никогда не был на Кубинке, но много о ней слышал (говорили, там можно купить все — от иголки до верблюда (насчет верблюда, конечно, шутили), к тому же не хотел отказывать Джабиру, если он сам шел на примирение, и я молча кивнул.

Уже наступили холода, но на Кубинке было жарко: народ двигался так тесно, что приходилось продираться, чтобы хоть что-то увидеть.

Основная торговля должна была вестись Центральным кооперативом, но увы!.. Он не мог конкурировать со спекулянтами. Молодой парень, торговавший в ларьке кооператива, выглядел не на своем месте: куда ему тягаться со старыми, опытными перекупщиками, злыми и хитрыми как волки!

Меня снова поразил Джабир: он выискивал на базаре конскую упряжь и уздечки, тюль и марлю, иголки и булавки, молотки и клещи, мучные мешки и пряности — имбирь, шафран, корицу. Интересовала его и ношеная мужская одежда.