Будь моим сыном

Печерский Николай Павлович

— А ну распахивай рот!

Таким Ванята помнил Егорышева всю жизнь. Он не ста­рел и не менялся, как сухое дерево.

Сейчас Егорышев явился без подношений, Он даже не об­радовался Ваняте. Посмотрел мельком и снова спрятал свои узенькие глаза под кустиками белых колючих бровей.

Мать стояла возле окошка, смущенно теребила кончик толстой, как у девушки, косы. Наверно, у них тут был раз­говор, и теперь они не хотели, а может, и не могли продол­жать его в присутствии Ваняты. Он понял это, но все равно из горницы не пошел.

Он

сел за стол по другую сторону от Егорышева, положил руку на клеенку с розовыми линялыми цветами. На лице его были спокойствие и решимость. Мать и Егорышев переглянулись.

Ванята не тронулся с места. Он мал, но тут отчасти и его дом. Если смотреть глубже, Ванята тут вообще хозяин. Мужчина — всему голова, и от него все пошло на свете. Так говорил сам Егорышев, когда Ванята заглядывал на пасеку и сидел с ним на пеньке среди золотого немолчного шума пчел.

Мать и пасечник продолжали разговор. Он был похож на хитроумную задачу с двумя неизвестными, Есть и условие и ответ в конце учебника, а как решать и за какой уцепить­ся хвостик, — не придумаешь, хоть ты тресни.

Из разговора матери и Егорышева Ванята понял лишь то, что уже знал и раньше: мать уезжает из села, бросает избу, ферму, на которой работает дояркой, садик за плетнем, где греются на солнце крохотные, еще зеленые вишни.

Егорышев не хотел, чтобы мать уезжала. Сейчас, после встречи с Гришей, Ванята переменил курс на сто восемьдесят градусов. Всем своим видом давал понять Егорышеву, что он в данный момент его друг и единомышленник.

Говорят, будто мысли передаются на расстоянии. Так это или не так, но Егорышев вдруг посмотрел на Ваняту и сердито сказал матери:

— Ты это, Груша, зря затеяла! Парень не маленький. Все одно когда-нибудь узнает... Это, видишь, — шило в мешке...

Ванята навострил ухо. Картина, которая была до этого покрыта мраком неизвестности, чуть-чуть прояснилась. Тут даже тюфяк, даже Гриша Самохин, который не отличался блеском ума, поймет: Егорышев говорил о нем, Ваняте.

— Хошь или не хошь, а из села тебя не выпустим, — про­должал Егорышев. — Ишь, чего удумала!

Егорышев обернулся к Ваняте. В глазах его снова замер­цали юркие лукавые огоньки.

— Ты, Ванята, как об этом мечтаешь?

Ванята не успел ответить старику. Мать бросила косу за плечо, подошла к Егорышеву и сказала:

— Ты это мне, Егорышев, брось! Тебе говорят, а ты...

Егорышев смущенно и обиженно улыбнулся. Он посидел еще немного, поглядел, как молча и торопливо мать бросала в раскрытый чемодан всякие пожитки, и, расстроенный до крайности, ушел.

— Чего это вы про меня говорили? — выждав минуту, спросил Ванята.

Спросил и сразу же пожалел. У матери еще не перекипе­ло все, не остыло в душе. Она схватила подвернувшуюся под руку тряпку и замахнулась на Ваняту.

— Как дам тебе сейчас! Иди белье с веревки сымай! Чтоб вы сгорели все, окаянные!..

Ванята поплелся во

двор. Стягивал с веревки и складывал ка руку сухое, пахнущее речной свежестью белье и все ду­мал о разговоре в избе. При чем тут он и этот неожиданный отъезд? Что скрывали от него мать и Егорышев?

Чем больше думал Ванята, тем больше запутывался.

Может, он сам виноват. Натворил что-нибудь, и теперь матери стыдно смотреть людям в глаза. Она хочет увезти его в далекие края, перевоспитать там и снова сделать челове­ком...

Ванята перебирал по пальцам все хорошее и плохое, что удалось ему пока сделать. Получалось так на так: и то было и это. Порой таскал из школы двойки, нырял ложкой в бан­ку с вареньем; однажды разбил в доме Гриши Самохина стекло. Приходил Гришин отец, стыдил при матери, сулил вздуть ремнем.

Но уезжать из-за этого, конечно, не стоило. Гришин отец, если разобраться, тоже неправ. Весной Гриша высадил в их окне стекло, но мать не сказала ему ни слова. Залепила ды­ру бумагой — и все... Нет, как ни крути, как ни верти, а Ва­нята тут ни при чем. Он лишь косвенное приложение к тому, что случилось в жизни матери.

Зря мать хитрит и скрывает что-то от Ваняты. До сих пор секретов у них не было. Все по правде, по-честному. А дед Егорышев верно говорит: шила в мешке не утаишь. Правда все равно когда-нибудь вылезет наружу. Пасечник не желал Ваняте зла. Об этом даже думать нечего. Егорышев и Ваня­та — давние друзья. Ванята приходил в сад к пасечнику, ла­комился сотовым медом, в котором застряли крылышки пчел, терпеливо слушал его рассказы. Пасечнику не хотелось терять ценного собеседника. Он Ваняте намекал, что теперь развелись такие люди, которые сами лезут вперед с разгово­рами, а слушать и вникать не умеют.

Что же, в конце концов, получилось у матери — поссори­лась с доярками, отругал ни за что ни про что председатель колхоза? Председатель был человек крутой, горячий и, как давно заметил Ванята, несправедливый. Однажды от него до­сталось и Ваняте...

Не зная беды, Ванята шел с рыбалки. На кукане болта­лись липкие пескари и живучие полосатые окуни. Председа­тель увидел Ваняту, перешел через дорогу и без всяких пре­дисловий спросил:

— Ты лодку зачем потопил? Говори!

Сказал «говори», а сам даже рта не дал раскрыть, сыпал без передышки вопросами — зачем, почему, до каких пор?

Лодку, на которой переправлялись косари, Ванята не тро­гал. Даже не подходил к ней. Он рыбачил с берега. Другое дело — Гриша Самохин. Станет в лодку, упрется ногами в борта и давай раскачивать. Только рыбу Ванятину распугает. За все Гришины проделки влетало почему-то Ваняте.

Грустные размышления Ваняты прервал шум мотоцикла. В селе на мотоцикле гоняли только двое — председатель и счетовод. Между прочим, председатель задавил в прошлом году петуха Пузыревых. Петух, правда, был дурак, сам лез, куда его не просили, но факт остается фактом.