Брусилов

Слезкин Юрий Львович

В личной беседе с Похвистневым Брусилов высказался напрямик:

— Постигнуть высшие соображения главного командования мне не дано. Но для меня неоспоримо — нам готовят разгром. Радко-Дмитриев просит помощи. Я могу ему протянуть только свою правую руку. И эта рука — ты. Надеюсь на тебя, Василий Павлович.

И поцеловал своего однокашника и младшего товарища в губы.

Похвистнев ответил:

— Мог бы мне этого не говорить. Когда прикажешь— ударю.

Отряд Похвистнева первый принял на себя атаку германцев. Он вышел из окопов как один человек, опрокинул первые ряды атакующих, прорвался к деревне, где стояли немецкие резервы.

Но соседний полк с правого фланга соседней 3-й армии не принял боя, артиллерия не поддержала. Гоня перед собою бегущих немцев, отряд ворвался в деревню, попав под пулеметный огонь. Люди падали, ползли, извивались и застывали неподвижно. Игорь видел, как вперед выбежал его генерал. С револьвером в руке он повел остаток своих людей в обход деревни, огородами. Они бежали по вязким грядам, спотыкались, падали, бежали снова. Игорь догнал генерала. Несколько офицеров последовали за ним.

— Назад! — крикнул Похвистнев и остановился,— Назад, по своим местам!

Игорь слышал топот бегущих, задыхающихся людей, видел падающих товарищей, пламя, кровь и запрокинутое любимое лицо, с желтыми стертыми зубами, золотую коронку у края вспененных губ, раздробленное

плечо.

Похвистнева положили на шинель. Надо было бежать, неся драгоценную ношу. Раненый стонал, захлебывался кровью. Его строгие глаза подернулись пленкой. Игорь наклонился над генералом, спрашивая его — может быть, лучше остановиться, положить на землю? Василий Павлович не отвечал, не слышал.

Все офицеры были перебиты. Генерал смертельно ранен. Солдаты сбежались жалкими кучками. Кругом леса, отвесные скалы, ручьи, за каждым камнем — подстерегающий враг. Остатки отряда оказались в мешке. Надо было искать звериные тропы, чтобы спастись. Игорь повел своих людей ощупью. Они продирались в лесной чаще трое суток без пищи, неся на руках умирающего командира...

Третья армия была выбита из окопов и должна была отступать на всем протяжении стопятидесятикилометрового фронта. Противник вклинился в разрыв между брусиловской армией и армией Радко-Дмитриева. Командарм 8-й стянул к своему правому флангу все, что только мог, и возможно медленней стал отходить от рубежа к рубежу. То, что он предвидел, свершилось.

XIV

Восьмая армия не оставила противнику никаких трофеев. Штаб армии перенесли в Броды. Брусилов отдал приказ по армии: далее отходить нельзя, мы на нашей границе, тут надо держаться во что бы ни стало.

— Я верю в свою армию. Надеюсь, в армия мне верит. Я переживал с нею все ее невзгоды, понимаю, как ей пришлось трудно, но настает час, когда надо забыть о себе, жертвовать собою за родину...

Призыв командарма был услышан. Войска стойко удерживали фронт. Армия приводила себя в порядок, закапывалась глубже, укрепляла оборону, подтягивала резервы и вооружение.

Солдаты чинили бельишко, амуницию, писали домой письма, пели грустные и веселые песни, вживались в лагерные будни. В офицерском собрании, наскоро задрапированном зеленым коленкором, по вечерам пиликали вальсы и крутились пары, гундосили граммофоны и подпевали подпоручики, звенели стаканы и хлопали пробки. Между линейками в роще мелькали женские платья, в темноте позванивали шпоры, звенел смех...

В Бродах, в штабе армии, кипела работа. Как в часовом механизме завод приводит в движение

сначала маленькое колесико, а оно уже подхватывает зубцы большого колеса, и секундная стрелка успевает обежать положенный круг, в то время как минутная все еще неподвижна, так и в штабе уже чувствовалось приближение боевой страды, тогда как в расположении войск еще царило затишье. Горячо шла работа по снабжению армии, по обучению прибывающих пополнений, совершенно не подготовленных. Эта работа сопровождалась бесконечной перепиской со штабом фронта и питающими базами. На запросы вместо винтовок и недостающих офицеров присылались ответы с разъяснениями и отказами. Тогда собирали винтовки, взятые у австрийцев и немцев. Корпуса, дивизии, полки рапортовали, что патронов к трофейным винтовкам не имеется, что в строю на полк всего лишь пять-шесть кадровых офицеров, что присланные прапорщики наскоро и плохо обучены, что кадры унтер-офицеров пополняются учебными командами в недостаточном количестве.

Штаб армии помочь беде не мог, настойчиво требовал от командиров корпусов, дивизий, полков самим выходить из положения, на ходу воспитывать младший командный состав, экономнее расходовать огнестрельные припасы.

Но всего больше задавал работы главнокомандующий фронта. Он закидывал командарма бесконечным количеством приказов, разъяснений, противоречивых директив и ворохом неприятных телеграмм. В них излагался ряд ошибок, которые, по мнению Юзфронта, были допущены штабом армии.

В телеграммах дипломатично винили не самого командарма, а его начальника штаба. Новый начальник штаба фронта, генерал Саввич, служивший раньше в корпусе жандармов, с увлечением «допекал» Брусилова.

— Еще один барьер! — смеясь, говорил Алексей Алексеевич своему начштаба Ламновскому (12). — Их не оставляет надежда, что я в конце концов сломаю себе шею. Но ведь недаром я когда-то считался одним из лучших кавалеристов и на состязаниях получал призы... Авось вывезет и на сей раз.

Но пришло время, когда нельзя было отделаться шуткой. Саввич пересолил. Он позволил себе сделать Брусилову выговор, «Общая линия действий вашего высокопревосходительства, — писал он, — вызывает сомнение в их целесообразности, в связи с задачами, стоящими перед Юзфронтом».

Одновременно с этой телеграммой пришла другая, от верховного. Николай Николаевич благодарил Брусилова за удачное отступление 8-й армии и просил не терять присущей ему бодрости в дальнейших действиях.

— Поди тут разберись! — с горечью говорил Алексей Алексеевич Ламновскому.— Любит — не любит, плюнет — поцелует, к сердцу прижмет — к черту пошлет... Нет,— резко оборвав, закончил Брусилов,— к черту я и сам сумею уйти. Этому надо положить предел. Пишите великому князю, что, на основании последней телеграммы Иванова, я считаю для себя неуместным оставаться на своем посту и пользы делу как командующий армией принести не могу. А потому прошу меня отчислить...

Ламновский, тяжело передохнув, отер со лба пот. Он знал, что спорить с командармом бесполезно, что сказанное им не отменяется. Но он не мог представить себе армии без Брусилова. Он сознавал, что уход Брусилова — катастрофа.

— Алексей Алексеевич, — едва проговорил он.—Алексей Алексеевич!..

— Выполняйте мое поручение, — остановил его Брусилов и склонился над очередными бумагами.

Когда текст телеграммы был готов и трепетной рукой начштаба положен на стол перед командармом, в кабинете несколько секунд стояла тишина.