Брусилов

Слезкин Юрий Львович

— Напрасно,— воскликнул он,— много потеряете! Глафира — исключительная повариха, своего рода художник. Я люблю хорошую кухню. А вы?

Игорь смущенно помялся. Он никогда не задумывался над этим вопросом, но сейчас был голоден и с удовольствием бы поел. Застенчивость и желание соблюсти приличие заставили его отказаться от завтрака.

Кутепов ел удивительно красиво и невольно вызывал зависть. Каждое его движение было точно, легко и непринужденно. Когда он жевал, красивое лицо его не делалось, как это бывает у многих людей, туповато-сосредоточенным. Напротив того, оно озарялось легким светом испытываемого удовольствия, глаза начинали блестеть

возбужденно и весело, точно каждый проглоченный кусок был чудесным открытием. Пальцы, державшие вилку и нож, были нежны, как у женщины, длинные и холеные ногти блестели розовым лаком.

— Куропатка божественна, — уверенно молвил Кутепов после нескольких проглоченных кусочков.— Стакан!— крикнул он снова кухарке.— И достань бутылку мозеля. Вы предпочитаете белое или красное? — обратился он к Игорю.— Рекомендую мозель. Весьма неплохое винишко, хотя и немецкое. Его у нас теперь сохранилось мало.

Кухарка подала узкую высокую бутылку и тонкий, в сверкающую стрелку стакан.

Игорь успел приметить, что сервировка у полковника была тщательно, со вкусом подобрана. «Что за странный субъект,— думал Игорь, — в нем что-то изнеженное, сластолюбивое и вместе очень уверенное в себе, твердое... а рот совсем как... у кого же? Дай Бог памяти, еще недавно... аи... ну конечно, совсем как у Сонечки,— жадный, с бесстыдно вывернутыми губами...— Игорь невольно вспыхнул, раздраженно шевельнул плечами.— Однако он не собирается начинать разговор...»

Кутепов только изредка бросал незначащие фразы, очевидно не желая нарушать то состояние прислушивающегося к себе удовольствия, в каком он находился.

— Мне писал Коновницын, мой товарищ по Пажескому корпусу... — начал наконец выведенный из терпения Игорь.

Но полковник с улыбкой перебил его:

— Одну минуту. Я сейчас кончу, и мы поговорим на свободе. Кофе подашь в кабинет,— приказал он кухарке, убиравшей тарелки.— Она у меня пятый год,— сказал он, когда кухарка вышла, и потянулся за сыром.— Я вам отрежу кусочек. От Соловьева — швейцарский.

Точным движением он отрезал тыльной стороной ножа тонкий лепесток и положил его на тарелку перед Игорем. Другой лепесток, чуть запрокинув голову, призакрыв голубоватые выпуклые веки, поднес к губам и понюхал.

— Сыр обаятельный,— произнес он таким тоном, точно говорил об актрисе.— Да, пять лет,— проводя кончиком языка по нёбу, продолжал Кутепов.— Я заметил, что вас поразил ее вид. Она неряха, урод, но незаменима. Даже на Гастона от Кюба ее не променяю. Она смотрит мне в глаза, следит за каждым глотком, изучила все мои привычки. К тому же у меня бывают дамы, я холост, и никто из них не заподозрит, что я могу иметь связь с этим монстром.

Полковник улыбнулся, сверкнув зубами.

«Он знает, что улыбка красит его»,— подумал Игорь неприязненно. Голова чуть кружилась от выпитого натощак вина, откровенности хозяина казались излишними, дурного тона.

— Денщиков не держу, — откусив сыра и глотнув вина, продолжал Кутепов. — Хамы, суют нос куда не надо. Глафира нема как рыба. Она ведет запись моих приемов. Деловых и интимных.

Улыбка снова осветила лицо полковника. «Женщины, наверно, без ума от его улыбки,— решил Игорь.— Фу, до чего все это противно...»

Кухарка, толкнув ногою дверь, внесла кофе в кабинет. Кутепов встал из-за стола, захватив с собою фарфоровую доску с куском слезящегося сыра, и жестом пригласил Игоря пройти вперед.

Игорь остановился, пораженный. Все стены кабинета были увешаны женскими

портретами. Их было больше сотни — писанных маслом, пастелью, акварелью, карандашом, снятых всеми способами, во всевозможных манерах, во всех видах. Тут были дамы в бальных и вечерних туалетах, и девушки в беленьких институтских передничках, и особы неопределенного возраста в неопределенных маскарадных костюмах. Большинство из них,— Игорь не мог не признать,— были хороши собой. На письменном столе лежал под стеклом гипсовый слепок женской груди. Прекрасная мраморная копия роденовского «Поцелуя» (18) стояла в углу на гранитном цоколе.

— Музей! — заметив недоумение Игоря и весело скаля зубы, воскликнул Кутепов.— Память моих увлечений. Это еще не все. Но, разумеется, лучшее из моей коллекции.

Полные губы его раскрылись в жадной и обнаженной улыбке.

Игорь с внезапно подступившей к горлу спазмой брезгливости отвел от него глаза.

— Есть прелюбопытные экземпляры,— добавил Кутепов после паузы, валясь в низкое кресло и расставя мускулистые стройные ноги, — стоит рассказать... Но сейчас давайте побеседуем о деле... Итак, вы могли бы установить слежку за этим прохвостом.

Чтобы не выдать свою неприязнь, Игорь смотрел в сторону, на один из портретов. Кутепов оборвал начатую фразу, стукнул каблуками об пол, мостясь поудобнее, и пробормотал, чуть картавя, растягивая слова:

— Что, хорошенькая? А? Не правда ли? Это одна из последних.

V

На совещание, которое состоялось на квартире Кутепова через неделю после знакомства с ним Игоря, собралось несколько молодых гвардейских офицеров, два капитана Академии Генерального штаба и один молодцеватого вида генерал-майор. Открыл совещание Кутепов. Он сказал с обычной своей обворожительной улыбкой, что не смотрит на это собрание близких друг другу лиц как на официальное совещание, но просит всех высказаться запросто, поделиться друг с другом настроениями в полках, на фронте, в обществе и выслушать обещавшего прибыть к нему члена Государственной думы Пуришкевича, который только что вернулся из своей поездки по фронту с санитарным поездом своего имени.

— Он хочет высказать нам, русским офицерам гвардии, кое-какие своя опасения, — сказал Кутепов, с улыбкой поглаживая пышный ус.

Молодые офицеры молчали. Они хмуро поглядывали друг на друга с таким видом, точно спрашивали, чего, собственно, от них хотят, когда и так все ясно. Оба капитана академии заявили, что они хотели бы выслушать сначала его превосходительство. Генерал-майор вспыхнул, дернул шеей и, неожиданно вскочив с места, гаркнул:

— Да что же, господа! Кабак! Говорить не о чем! — и так же неожиданно сел, видимо, поняв, что горячиться тоже незачем.— Когда прикажут — мы готовы,— добавил он, нахохлившись.

— Можно сказать с уверенностью, что большинство офицерства стоит на нашей точке зрения,— начал один из капитанов.— При нынешних условиях войны не кончишь. Армия разваливается. То, что знает офицерство, начинает доходить до солдата. У нас полагали — смена верховного вызовет недовольство. На поверку вышло так, что теперь уже никто ни за что не держится. При Таком настроении всякая крайняя пропаганда неминуемо увлечет низы к анархии. Нужно принять меры. И чем скорее, тем лучше.

Капитан под конец речи стал повизгивать, под глазом у него задергался какой-то мускул, лицо пошло пятнами.