Брошен ввысь
Шрифт:
Она смеется. Я ощущаю под рукой ее мягкую талию. Можно стоять так вечно.
– Я о другом. Почему это не был мужчина?
– Тебе приятней с мужчиной?
– Все-таки космонавтика – мужская профессия. Или теперь по-другому?
– Мы не космонавты. – Она перестает улыбаться. – Мы колонисты. Конечно, женщин у нас гораздо больше. Женщина нужнее. Не понимаешь?
– Нет.
– Ну, как тебе объяснить, – продолжает она. – Что в колонии главное. Главное – воспитание детей. В каждой женщине сидит мать. Материнство детям нужнее.
– Так-то оно так…
– Не понимаешь. Ты думаешь, это как в стаде тюленей. Нет. Ты ошибаешься. Колония – это не только четыреста человек. Этого очень мало. Мы везем с собой все. Семена растений, зародыши животных… Ведь это космический корабль. Много в него не поместится. В основном зародыши.
– И дети?..
– Да, – говорит Вита. – Но ведь это единственный путь. Подумай, и ты поймешь, что единственный. И каждому из этих ребят нужна будет мать.
– А отец?
– Что может отец? Что нужно детям? Теплота, ласка. Не все мужчины на это способны. Да и не все женщины. Но в космос таких не берут.
Некоторое время молчим.
– Но ведь потребуется и мужская сила. Строить дома, бороться со стихиями, охранять вас от диких зверей…
– Это работа роботов. Их у нас тоже много.
– И тоже зародыши?
– Конечно. – Минуту она молчит. – Пойми, здесь нет ничего аморального. Просто ты из другой эпохи. При тебе женщины, вероятно, еще рожали.
– А теперь нет?
– Естественно, – говорит Вита. – Разве что больные, им это иногда надо. Но таких не пускают в космос.
Я молчу.
– Почему ты думаешь, что мать – только та, что рожает? Есть же вещи более важные. Моя мама меня не рожала, но я ее люблю так же, как ты свою.
– Пожалуй.
– Потом, как бы ты разместил в звездолете миллион человек? Ведь этого,
– она показывает на пейзаж за окном, – всего этого нет, ты же знаешь. Это только изображение, его можно выключить. В действительности у нас тесно.
Некоторое время молчим.
– Жизнь меняется, и это естественно. Понимаешь? Вот ты сказал, что космонавтика – мужская профессия. При тебе было так. Но сейчас она никакая – ни мужская, ни женская. У нас нет такой профессии. Понимаешь?
– Да.
– Почему вообще ты стал космонавтом? – спрашивает Вита. – Почему ты больше ничего не умеешь? В ваше время были ведь интересные специальности. Ты мог стать ученым, писателем, коллекционером…
– Мог бы. Но тогда мы бы не встретились.
– Правда. Я об этом не подумала.
– Отец у меня был писатель. Хотел, чтобы и я занялся этим. Но мне не хотелось становиться верфедрунгером.
– Что это значит?
– Это исландское слово. Оно означает «сын, который хуже своего отца».
– Он был великий писатель?
– Гениальный.
– Как его фамилия.
Я называю свою фамилию.
– Нет, не помню. Не обижайся: я не сильна в истории литературы.
Не обижаюсь. В истории литературы он, бесспорно, фигурирует.
– Зато я стал великим космонавтом.
– Да?
– Конечно. Из начала XXI века улетел к звездам. Знаешь еще хоть одного такого?..
Вита говорит:
– Скоро мне в морозилку. Дежурство кончается.
– А я?
– Как хочешь. Но учти – вернусь только через полвека, у цели. Ты будешь для меня староват.
– Пожалуй. Впрочем, могу подождать твою сменщицу. Иди, ложись в морозилку.
Она смеется. Она часто смеется. Очень люблю ее смех.
Вита знакомит меня с экипажем. По фотографиям. Я должен угадать, кто ее сменит.
Люди как люди. Смуглые все, как Вита, но в остальном те же. XXI век, XXV – ничто не меняется. Люди остаются людьми.
Наконец проблеск античной красоты. Классика.
– Она?
– Нет, – Вита смеется. У тебя хороший вкус. Это моя подруга. Ее зовут Юра…
Прекрасная девушка Юра. Впрочем, почему бы и нет? Если вдуматься – нормальное женское имя.
– …но она уже отдежурила.
Листаем фотографии дальше.
Шагаем по длинному коридору. Над одной из дверей мигает огонек. Входим внутрь.
Почти всю каюту занимает застекленный саркофаг. Там что-то лежит.
Ответ через пять веков: да, это похоже на памятник. А еще больше на восковую куклу мужского пола. С бородой и усами.
– Твоя новая возлюбленная, – смеется Вита. – Ее зовут Адам. Нравится?
– Уговорила. Где моя морозилка?
– Пусть сначала проснется он. Вообрази его лицо, когда он увидит тебя.
Это я хорошо представляю. Восковая статуя открывает глаза, отодвигает стеклянную крышку, смотрит на меня пустыми глазами и тянется костлявой, как у скелета рукой…
Не ко мне. К Вите.
Жутко. Посмотрим, как оно будет в действительности.
В действительности не так. Мы сидим в посту управления. Название сохранилось по традиции – отсюда никто ничем не управляет. Кораблями управляют из машинного отделения, как это называлось в начале XXI века. Там
– машина, говорящая по-человечески. На всех языках, даже по-древнеегипетски.
Это очень умная машина. Индивидуальность, но сейчас она спит. Чем умнее машина, тем ее психика ближе к нашей. А сон – психическое явление, не физиологическое.
Правда, у машин это происходит по-другому. Когда спит человек, он почти целиком отключается от действительности и почему-то видит сны. Никто не знает, что это такое.
Машины спят по-другому. Они могут замедлять свои мыслительные процессы. Если мы говорим, что машина производит, допустим, миллиард операций в секунду, это не значит, что она делает их ровно столько. Она может производить и миллиард, и миллион, и тысячу операций. Сто операций в секунду, десять, одну… Вот что такое сон машины.