Бронепароходы

Иванов Алексей

Михаил растерянно озирался по сторонам: окна, в которых блестело тусклое небо, лошадь с торбой, арка, дровяной сарай, сугробы вдоль стен.

— Пойми же, Катя, наш ребёнок в первую очередь будет представителем династии Романовых! Императорской династии!.. Или тебе льстит эта честь?

Катя презрительно улыбнулась.

— Его будут безжалостно преследовать, как преследуют каждого из нас! Происхождение будет проклятием и непременно изуродует его судьбу, как изуродовало мою! Зачем обрекать кого-либо на такую жизнь?!

Но слова Михаила

не трогали Катю. Все предостережения казались ей глупыми, мелкими, и сам Михаил тоже казался мелким и эгоистичным. Как она могла обмануться? Как могла полюбить его? Этот воспитанный мужчина — всего лишь перепуганный комнатный мопс, который прячется в тёмных закоулках и гавкает на тех, кто пытается вытащить его на свет. Он думает только о себе. Он добр только до тех пор, пока доброта ничего ему не стоит!..

Внезапный толчок сбил Катю с ног, и она повалилась в сугроб. На миг ей почудилось, что это Михаил ударил её, но Михаил стоял в пяти шагах перед ней у кошёвки, а ударил её совсем другой человек — какой-то мастеровой или красноармеец: он заскочил во двор с улицы.

— С дороги! — рявкнул он Михаилу.

Оттолкнув Великого князя, он правой рукой схватился за оглоблю саней, потянув лошадь на выход, а в левой руке у него был квадратный маузер.

— Всё, барин, теперь я прокачусь! — весело крикнул он.

Катя с изумлением узнала Ганьку Мясникова.

Командование большевиков первым почуяло, что город не удержать, и кинулось прочь, хотя на рубежах обороны рядовые бойцы ещё вели огонь из пушек и пулемётов. Командиры бежали из Перми кто куда, кто как смог — бросив все штабы и обозы, бросив раненых в госпиталях, бросив эшелоны, застрявшие на путях перед станцией. И Ганька тоже бежал. Он сообразил, что одному ускользнуть будет легче, а на возке — ещё и быстрее. Ему повезло заметить кошёвку, притаившуюся во дворе дома на Торговой улице.

— Прекратите грабёж! — возмутился Михаил, дёрнув Ганьку за воротник.

Ганька тотчас выпустил оглоблю, повернулся и врезал Михаилу в ухо.

Михаил отшатнулся, уронив шапку.

Они застыли друг напротив друга — Ганька Мясников и Великий князь. И Ганька узнал его. Сейчас Михаил был похож на себя куда больше, чем на борту буксира «Лёвшино»: не обросший, исхудавший и перепачканный мазутом, а чистый, выбритый и подстриженный. Таким Ганька и видел его в июне, когда ссыльного гражданина Романова привезли из гостиницы на допрос в ГубЧК.

— Вот ты и попался, подлюка! — широко улыбнулся Ганька.

Он поднял маузер.

Михаил стоял прямо, с непокрытой головой и рассыпавшимися волосами.

Это было немыслимо, невозможно — наткнуться на убийцу здесь, в глухом дворике, когда враги уже повержены, когда до свободы — всего один шаг!..

— Катюша, револьвер!.. — едва слышно выдохнул Михаил.

У Кати в кармане лежал «бульдог» Ивана Диодорыча. Князь Михаил вспомнил о нём. Катя, сидя в сугробе, сунула руку в карман.

Ганька посмотрел на Катю и задорно подмигнул.

—

А ловко же вы меня объегорили! — признался он.

Катя вытащила из кармана револьвер. Ганька нисколько не испугался. Он каким-то звериным чутьём уловил, что Катя не выстрелит.

А Катя, обомлев, поняла, что Михаил уже мёртв. И мёртв он очень давно. Смерть окружала его, будто широкая тень. По её воле Михаил отнял у Кати отца, а теперь хотел отнять и ребёнка. И потому Великий князь должен был уйти туда, где ему и место, — туда, куда ещё летом отправил его Ганька.

— Катюша, умоляю тебя!.. — прошептал Михаил.

Ганька выстрелил в него. Звук лопнул в кирпичной коробке двора, как воздушный шарик. Михаил согнулся, прижав руку к груди, словно очень сожалел о чём-то, и Ганька выстрелил во второй раз. Михаил упал на снег. Ганька шагнул к нему и для верности добил третьим выстрелом сверху вниз.

Затем он опять оглянулся на Катю.

— Запомни, мадмазель, — торжественно заявил он, — ты свидетелем стала, что Гавриил Мясников самолично закончил последнего царя!

Он переложил маузер в левую руку, взялся за хомут и повёл лошадь в арку. Лошадь послушно пошагала, мотая хвостом. Михаил лежал неподвижно.

Михаил лежал неподвижно, а Катя сидела в сугробе, стискивая револьвер. Великий князь получил свою свободу. И она тоже получила свободу.

09

Фронт рассыпался, всё перемешалось, и в деревнях не знали толком, под красными они или под белыми. После Вятки Хамзат Хадиевич двигался в стороне от железной дороги по большим волостным сёлам, в Ильинском пристроился в обоз до Полазнинского завода, а там опять вышел на магистраль и залез на поезд, идущий с Луньевских копей. Он чуть не замёрз в полувагоне с углём, и Нобелевский городок на берегу Камы стал для него спасением.

К удивлению Мамедова, городок работал бодро, хотя последние баржи с бакинской нефтью прибыли сюда уже давным-давно, в июне, то есть полгода назад. Возле белых баков с надписью «Бранобель» стояли железнодорожные цистерны, в мастерской тарахтело динамо, подавая электричество в дома, в затоне рабочие расчищали от снега буксиры и плавучую нефтеперекачку.

Ханс Иванович Викфорс, управляющий, словно бы обрусел: отпустил уездную бородку, носил стёганую поддёвку и обрезанные валенки. Он сразу принялся отпаивать Мамедова чаем из самовара, у него даже варенье было.

— Абсурд гражданской войны, Хамзат Хадиевич! — рассказывал он. — К нам в Пермь везут из Владивостока сингапурский керосин! Каждый фунт по цене золота! Зато какая прибыль Детердингу и «Шеллю»!

— Да, «Бранобэл» проыграл, — согласился Мамедов.

— Жаль, что Фегреус не успел наладить добычу на Арлане… Кстати, он обещал вернуться по завершении полевого сезона, но пропал.

— Турбэрна расстрэляли ыжэвцы, — сухо сообщил Мамедов.

Ханс Иванович, поражённый, сел на табурет.