Бритлингенцы в аду
Шрифт:
Женщина вздохнула. С виду ей было где-то за сорок. Короткие каштановые волосы, прямые белые зубы с заметной щербинкой спереди, приятное лицо.
— Я такое слышу все время, и не знаю, как это понимать.
Она была одета в сшитые по мерке брюки и блузку с забавными точками спереди. Присмотревшись, Батанья поняла, что эти круглые штуки не дают блузке раскрываться. Пуговицами их зовут.
На женщине была плотная куртка с большими лацканами, шапка и очки висели на крючке, вбитом в стену — единственное место в камере,
— На тебе не тюремная одежда, — отметила Кловач. — Почему?
— Мне неизвестно. Я приземлилась на какой-то остров в Тихом океане после самого долгого полета в моей жизни. — На красивом лице отразилось мимолетное смущение. — Я не знаю, где мы точно были, когда аэроплан стал заваливаться. Мой штурман погиб при посадке. — Она замолчала на долгую секунду. — Выбравшись из аэроплана, я пошла осматриваться, прошла между двумя пальмами — и как-то оказалась здесь. Меня поймали огромные пауки, принесли меня сюда и представили красивому джентльмену. Его действительно зовут Люцифер? Я попала в Ад?
— Ты приземлилась на поверхности Ада. Сейчас, конечно, мы в его недрах. Из какой ты страны?
Что-то было в этой женщине неуместное.
— Я из Соединенных Штатов Америки, — сказала она. — Я — авиатрисса.
Кловач посмотрела на Батанью — та пожала плечами.
— Я не знаю, что это.
— Я пилотирую аэропланы, — пояснила женщина с привычной гордостью.
— Боюсь, что ты сейчас уже не на Земле, — сказала Батанья. — По крайней мере не в том же измерении, что Земля. Мы там были пару недель назад.
— Я поняла, что я не могла оказаться на родине. И уж точно я не в Тихом океане. — Женщина села на койку, будто у нее ноги подкосились. — И не знаю, сколько прошло… какой сейчас год? Я вылетела в тысяча девятьсот тридцать седьмом.
— Здесь год не тот, что был в твоем измерении, когда ты его оставила, — сказала Кловач. — Мы — бритлингенцы.
Лицо женщины не изменилось — это ей ничего не говорило.
Батанья пояснила ей:
— Кажется, тебя захватил какой-то поток событий или какая-то магия, нам неизвестные.
Женщина вздохнула — глубоко, прерывисто.
— Какой был год, когда вы последний раз были на Земле?
По голосу было слышно, что она боится услышать ответ.
— Ну… куда позже твоего времени, — ответила Кловач. Через камеру Нарцисса она перевела взгляд на Батанью. — В любом случае — позже двухтысячного, хотя даже не заметила, какой там был год. — Она пожала плечами. — Мы знали, что надолго там не задержимся.
— Да, какой-то из двухтысячных, — согласилась Батанья.
— Не могу понять, — тихо сказала женщина. — Наверное, я сошла с ума.
— Как тебя зовут? — спросила Батанья.
Может, смена темы выведет женщину из мрачного настроения.
— Амелия Эрхарт.
Она посмотрела на Батанью, на Кловач, будто они, вопреки всему, должны были знать ее
Увидев, что бритлингенки о ней не слышали, она пожала плечами, но тут же вся напряглась, когда раздались звуки, приближающиеся к большой двери между блоком камер и остальным подземельем — стражники бросили ее открытой. Звуки были — клацанье когтей и тяжелое дыхание.
— Собаки, — произнесла Амелия. — Значит, уже почти время обеда.
— Собаки? — хрипло переспросила Батанья, и Кловач почти одновременно с ней: — Что за собаки?
— Большие, — ответил Нарцисс, оторвавшись от рассматривания своего отражения и протирая зеркало подолом рубахи.
— Большие! — передразнила его Амелия и рассмеялась. Первый нормальный звук в этом помещении. — Они гигантские!
В дверь вошли два здоровенных черных пса и пошли обнюхивать коридор. У них был короткий блестящий мех, остроконечные уши, длинные тонкие хвосты. Из открытой пасти вывешивался длинный розовый язык — резкий цветовой контраст с острыми белыми зубами и красным огнем глаз.
Батанья прижалась к дальней стене, будто пытаясь выскрести себе нишу в камне.
— Этих псов пускают в камеры? — сумела выговорить она.
Псы! Обязательно псы! Почему нельзя, чтобы тюрьму сторожили гидры или горгульи? Нет, обязательно собаки.
— Нет, — ответил Нарцисс.
Собаки обернулись к нему, осторожно шагнули к прутьям его камеры. Будто не замечая длинных острых зубов и горящих глаз, Нарцисс подошел к решетке и просунул руку между прутьями. Страшные зверюги шумно принюхались и — та, которая была ближе, подставила Нарциссу голову почесать.
Три женщины уставились, глазам своим не веря, а Нарцисс обернулся.
— Даже собаки тянутся ко мне, — сказал он радостно. — Впрочем, я их тоже люблю.
Батанья передернулась, вспомнив что-то из виденного в странствиях. Ради Нарцисса она надеялась, что прутья крепкие. «Тянутся» — это могло значить многое.
Через минуту гончие утратили видимый интерес к Нарциссу и пошли дальше патрулировать коридор. Красные глаза останавливались на каждом узнике по очереди, а когда они подошли к камере Батаньи, из глоток стало рваться рычание. На лице Батаньи была написана решимость не проявить своих чувств, но она побледнела, на лбу выступил пот.
— Ты только не подходи к решеткам, и они тебя не достанут, — посоветовала Кловач, усилием воли заставив себя говорить спокойно. — Они реагируют на твой…
Она не смогла произнести такое слово про наставницу.
Но Батанья ее поняла и сама сказала его.
— Да, они чуют мой страх.
Ей было мерзко это говорить, еще мерзее — чувствовать свою слабость. Ты воин, напомнила она себе. Это было много лет назад, пора перестать реагировать.