Брик-лейн

Али Моника

— Не надо. Если мне тяжело, это не значит, что ты тоже должна грузиться.

Дальше они шли молча.

Доктор Азад ухитряется сидеть неудобно в любом кресле. Спина выпрямлена, ведь он человек физических и моральных добродетелей. В итоге кресло на колесиках с кожаной обивкой похоже на специально разработанную модель для умерщвления плоти. Закончив что-то писать в папочку, доктор посмотрел на Разию:

— Он хочет завязать? — Лицо доктора не выражало удивления. Казалось, он давно этого ждал.

— Хочет? — переспросила Разия. — Откуда он знает, чего он хочет? Что вообще он сейчас

знает?

— Если он хочет избавиться от наркотической зависимости, я ему помогу.

Доктор Азад посмотрел на свои ноги. Незаметным движением выровнял носки туфель, чтобы они оказались на одной линии.

— Я пришла к вам за помощью, — сказала Разия. — И еще: я очень прошу, чтобы об этом никто не узнал.

— Уверяю вас — от меня никто ничего не услышит.

Разия подскочила. Заметалась по кабинету, словно ее уже несколько дней держат взаперти, словно срочно нужно бежать.

— Но люди уже знают. Все говорят. Я чувствую.

— Сядьте, миссис Икбол. Пожалуйста, сядьте.

Хочет навести порядок, подумала Назнин. Кабинет из-за Разии ему кажется неопрятным.

Разия не села. Пот на одежде высох, и под мышками стали заметны белые разводы соли.

— Что обо мне говорят? — спросила она Назнин.

— Пусть говорят, если у них есть на это время.

— Можно себе представить, что скажет Назма. Сорупа, конечно, повторит вслед за Назмой.

У Разии вырвался какой-то странный звук. Ухнул куда-то в носоглотку.

— Ах да, мне ведь никто не нужен. Я живу, как англичанка.

— Я запишу его на прием. Он может прийти один, может с вами. — Доктор Азад прижал ладони к коленям. Каждая его клеточка сияет чистотой.

— Вы его вылечите, доктор?

Разия наклонилась и коснулась его ног. Доктор уставился на носки своих туфель так, словно искал там отпечатки ее пальцев.

Назнин удивил поклон Разии. Ежедневно сотни детей приходят домой из школы и касаются ног отца. Шану называл этот обычай индусским и языческим:

«Мусульмане никому не кланяются. Запомни это, Шахана. Только невежи, в основном безграмотные, соблюдают эти языческие ритуалы».

Но Разия не из тех, кто любит кланяться.

— У него должно быть желание вылечиться, — ответил доктор.

— Желание? — воскликнула Разия. — Что значит «желание»? А если он пожелает принимать наркотики до самой смерти? Если он пожелает убить себя этими наркотиками?

— Ступайте и поговорите с ним. Не теряйте время.

Разия покрутила головой, разминая шею. Посмотрела на доктора, но сказать ей было нечего.

Полным ходом шла подготовка к меле. Шахана и Биби создавали гигантскую мозаику из разных упаковок из-под круп — в качестве фона для стенда с поделками. Биби вооружилась ножницами с закругленными концами, формой похожими на кончик ее языка, который выскальзывал каждый раз, когда она принималась вырезать. Шахана вдохновенно клеила, проявляя присущий ей артистический темперамент: она то и дело вздыхала, дула в челку и даже визжала, если мозаике угрожала опасность. Они не знали, что будет на стенде.

— А это уже не наша забота, — объясняла Шахана, совсем как отец.

— Поделки всякие, — вежливо говорила Биби.

Шану возился

с магнитофоном. Умудрился прищемить палец.

— Ой. Я этим пальцем ветровое стекло протираю. Будем надеяться, что дождь не пойдет.

Шану взяли в Комитет классической музыки. Он включил однажды Устада Алауддин Хана и Устада Айет Али Хана [75] , послушал, склонив голову и постукивая по животу, как по барабану-дугги.

75

Устад Алауддин Хан (1862–1972) и Устад Айет Али Хан (1884–1967) — братья, прославившиеся своим мастерством в бенгальской классической инструментальной музыке, а также своими нововведениями.

Шахана заткнула уши и скривилась.

— Скажи мне, в кого ты у нас такая мемсахиб? — спросил Шану.

— Я не просила, чтоб меня рожали здесь.

Говорили они быстро и тихо, поглядывая на Назнин и опасаясь, что она услышит их перебранку.

Шану выключил музыку:

— Понимаешь, я бы лучше пошел в Комитет поэзии. Что эти люди знают о поэзии? Ну, держали они в руках пару-тройку книг, основы-то нет. С поэзией так нельзя. Поэзию надо пить с молоком матери.

И Шану выдал очередную серию прокашливаний.

Хлещет ливень, и мрак небеса заволок. Я стою у реки. О, как я одинок! Мой урожай был к сроку сжат, У ног моих снопы лежат. Река размыла перекат, Блещет стремнины клинок. Хлещет ливень. Я жду. Я до нитки промок. Я один на пустынном прибрежном лугу. Что на том берегу — разглядеть не могу. Чуть вырисовывает мгла Штрихи деревьев у села, А хижины заволокла. Здесь, на этом пустом берегу, Ни души. Я один на прибрежном лугу [76] .

76

Отрывок из стихотворения Рабиндраната Тагора «Золотая ладья». (Пер. А. Ревича.)

Он выдохнул и глубоко вдохнул, словно почувствовал влажный запах рисового поля, сидя за книжками.

— Простота жизни. Вот что мы потеряли. — Он оживился. — Но снова обретем. Разберемся с домом в Дакке, построим дом в деревне. Только не такой особняк, как строят здесь ребята из Силхета, а простой маленький домик. Деревенский.

Назнин сидела за столом. В последнее время она часто сидела просто так; казалось, чем меньше делаешь, тем меньше дел. Иногда сядет и подумает, что надо, например, помыть холодильник, а потом оказывается, что прошло уже полчаса или час, а то и больше, а мысль все такая же свежая, словно только что пришла.