Брик-лейн
Шрифт:
— Что мы теряем, если вернемся на родину? Бургеры, чипсы и, — он кивнул на ноги Шаханы, — узкие джинсы. А что получим? Счастье.
— Господи, — повторила Шахана.
Биби стояла на одной ноге и пыталась сосредоточиться, но получались у нее только гримаски.
— А как ты думаешь, какой класс присвоен этой стране? Глянь-ка. Тридцать второй. Видишь, какая разница.
Шану начал напевать песню из старого фильма и изучать мозоли на левой ноге. Девочки выскользнули из комнаты, бросив газету на пол.
— Здесь надо срезать, — сказал Шану через несколько минут.
Наклонился
— Не верю, — сказала Назнин.
Она сидела за машинкой, не работала, не убирала, просто сидела.
— Что ж, тогда я сам.
— Нет. Я не верю в это исследование. Какие профессора его проводили?
Брови у Шану взлетели вверх, глазки остались одни, маленькие, уязвимые, незащищенные, как две улитки без раковин. Шану потянулся к газете:
— На, посмотри. Я ничего не придумал.
— Написать можно все, но я в это не верю.
— Почему?
Удивительно, как лицо может вместить столько изумления.
Назнин не знала, что ответить. Зачем затеяла этот разговор. Не знала, верит ли исследованию или нет.
— Моя сестра несчастлива.
— Нет. Хасина очень счастливая.
— Нет, она несчастна. И не была счастлива…
И Назнин рассказала, что скрывала все эти годы, сначала запиналась, как будто говорит неправду, но потом слова хлынули потоком. Шану сидел неподвижно, как никогда, со спокойным лицом. Назнин рассказывала о своей сестре, ничего не скрывая, начиная с мистера Чоудхари, хозяина, которого Шану окрестил уважаемым человеком. Слово «изнасилование» Назнин заменила на деревенское выражение «у Хасины украли накпул», или «кольцо в носу», о том, как сестра начала торговать телом, Назнин не упомянула, сказала только, что «сестре надо было зарабатывать на жизнь», и увидела, что Шану понял намек.
Закончив, Назнин сложила руки на коленях и сидела очень ровно, протестуя своей аккуратной позой против мирового хаоса и беспорядка. Шану склонил голову и обвел взглядом комнату.
— Я что-нибудь придумаю, — сказал он, — надо что-то делать.
На следующий день после собрания «Бенгальских тигров» Назнин отправилась на другой конец района к Хануфе.
Хануфа надавала ей упаковок из-под маргарина и мороженого.
— А еще — вот тебе дал, кебаб и нирамиш. Я много наготовила.
— Я себя уже хорошо чувствую, — сказала Назнин.
— Возьми, — сказала Хануфа, — я много наготовила.
Она принесла стульчик, чтобы Назнин могла поставить ноги. На возражения ушло бы больше сил. Назнин послушалась.
Хануфа снабдила ее очередной порцией новостей. Старший Назмы устроился менеджером в ресторан «Бенгальский воин», Джорина пытается вернуть дочь и зятя в Англию, но служба иммиграции создает трудности, у Сорупы все не проходит простуда.
— И все говорят о меле.
Назнин на секунду закрыла глаза и вспомнила вчерашнее собрание.
Само собрание уже походило на мелу. Зал украшали нарядные, ярко одетые детишки и младенцы на руках у родителей. Люди бродили по залу, одни входили, другие выходили, пробовали бхаджи и самосы, по
— Сколько же здесь народу, — сказал он, — как в таких условиях можно провести собрание?
— Я хочу купить ласси [74] , — сказала Шахана.
— Молоко наверняка скисшее, — предупредила Назнин, — у продавца ни холодильника, ни льда.
— Пойду посмотрю, — сказала Шахана и убежала.
Шану вытащил блокнотик:
— Помню, в районном совете говорили, что если собирается больше четырех человек, то это уже базар.
74
Ласси — йогуртовый напиток с добавлением сахара, иногда приправленный специями.
Назнин вспомнила его слова. Шану оказался прав. Более того. На этом базаре он говорил больше всех.
Народ на задних рядах начал ворчать на Карима:
— Кажется, он забыл свой родной язык.
— Какая разница, что так треп, что сяк, — прошептал Шану в ответ.
Собрание проходило по обычной схеме. Секретарь на цыпочках пытался успокоить зал. Снова выборы. Черному человеку присвоили титул «Главный по межкультурным связям». Снова баталии между Каримом и Вопрошателем.
— Что мы отмечаем этим фестивалем? — спросил Вопрошатель. — Неужели у наших детей все в порядке в школе? Разве они разом выбрались из последних учеников в первые? Разве проблема наркотиков, о которой мы умалчиваем, как о чем-то постыдном, исчезла? Что изменилось? Наших братьев в Палестине, Индии, по всему миру больше никто не притесняет?
И тут поднялся Шану. Все в зале повернулись в его сторону. Со всеми мыслимыми и действующими на нервы звуками он выкорчевал глубинные залежи в горле:
— От своего имени я сам бы хотел добавить, что народ Бангладеш самый бесправный в мире представитель своей этнической группы во всем Соединенном Королевстве. В этом трагедия иммигрантов. И, как человек, изучавший философию…
Дальше Назнин не слушала. Ей было все равно, что он говорит. Ей было все равно, что люди смотрят. Она сидела рядом с мужем напротив любовника, и в ней медленно поднималось чувство удовлетворения. Оно медленно растекалось внутри, нашло сердце и согрело его. Назнин, приобняв себя, стерла улыбку о плечо. Подумала, сколько лет, сколько времени, сколько сил ушло на то, чтобы научиться равнодушию, научиться принимать. Видишь ли ты меня сейчас, мама, видишь, как я научилась все это принимать? И ощущение теплоты тут же начало уходить.