Братья
Шрифт:
– Жаль портить такую красоту, а надо – для полной оценки, – сказал судовладелец, отправил в рот ломтик каравая и передал хлеб дальше. Ощипанная коврига пошла по кругу, уменьшаясь в весе, и вскоре осталась одна солонка. Когда и гости, и хозяева, кому досталось, насладились вкусным хлебом, Михаил Фомич строго посмотрел на перешептывающихся, требуя тишины:
– Уважаемые граждане! Сегодня мы являемся свидетелями исторического события! Впервые за полярный круг прибыл пароход – чудо мореплавания. Он доставил сюда пассажиров, почту, товары. Этот пароход построил
В воздух полетели накомарники, послышались крики «Ура!».
– А теперь, дорогие гости и хозяева, прошу всех к столу, – жестом пригласил Киприян Михайлович.
Народ застучал о стол мисками и чашками, требуя долгожданного угощения.
Катюша окликнула приказчиков:
– Ну-ка, братцы, шевелитесь! Уха поспела, пора подавать.
Казаки с мутными четвертями проворно двигались вдоль столов. Кривошапкин, выждав, когда миски задымили ухой, а медовуха запенилась в кружках, крикнул во всю мощь:
– Господа! Тост за государя и его семью!
Михаил Фомич понимал, что это дежурная, приевшаяся, но самая короткая здравица. Его должность начальника Туруханского края требовала подобных слов, хотя они не вызывали у людей восторга. Но они выпили, правда, каждый за свое. Кытманов и стоящий рядом пристав Зверев равнодушно обмахивались платочками от комаров, не реагируя на тост.
– Господа! Комар комаром, а за государя выпить след! – укорил их Кривошапкин.
Киприян Михайлович отпил несколько глотков и искал глазами Катерину:
– Ах, вон она где! Пригубила квасу, а скривилась, точно вина хлебнула, – засмеялся он.
Сотников намекнул ей взглядом и жестами, что надо сделать.
Через несколько минут Катерина возвратилась с двумя накомарниками. Один Сотников протянул Кривошапкину, второй – Кытманову.
– Надевайте, господа, пока лица не опухли от комара. А вы, господин Зверев, простите. Вам не предусмотрели. Ну, завтра что-нибудь придумаем. Хотите, возьмите мой. – И он снял свой накомарник.
Лицо Зверева лоснилось на солнце, будто он потел сильнее других. Комары тыкались в него и отлетали.
– Благодарю! Не надо! Мне гувернантка Мария Николаевна, добрая душа, прислала с чадом отца Даниила деготь. Будто в прохладу окунулся. Теперь терпимо. Хоть в рот не лезут.
Подошел капитан «Енисея». Статный, в белоснежном, военного покроя кителе с блестящими пуговицами, на поясе в золоченых ножнах кортик, полученный им за храбрость в Крымской кампании. Он казался человеком необычайной силы и мощи. Остальные, пожалуй кроме Кытманова, выглядели карликами рядом с великаном. Даже Киприян Михайлович казался худым и нескладным.
Он на правах хозяина посадил Бахметьева за
– Ну, Николай Григорьевич, за ваш приход. За пароходного Колумба Таймыра!
К капитану потянулись руки с кружками. Сотников спросил:
– А ваши матросики могут принять винца за удачный рейс?
Капитан вытер платочком усы, спрятал за борт кителя и, чуть подумав, ответил:
– Пожалуй, могут свободные от вахты. У нас машина работает круглосуточно. Я распоряжусь.
Он поманил пальцем своего помощника.
Несмотря на утомительную жару и комарье, селяне веселились до позднего вечера. Люди потеряли счет времени, убаюканные хмельным застольем. Кого вино успело свалить, просыпались, медленно сползали с угора к воде и плюхались в прохладный Енисей. Потом сушились у костров и снова потчевались хмелем.
Стенька Буторин, уже проспавшийся, но внове хмельной, рассказывал матросам, как ходил на пароходе:
– На паруснике спокойней и надежней. Главное, рыбу не пугает. А ваш паровик – как кузнец молотом по наковальне. Стук – грюк. Весь зверь в округе разбегается, не то что рыба. А дыму! Будто тайга горит.
– Рыба и зверь привыкнут. Человек тем более. Я под стук паровика крепко сплю. Зато в кубрике тепло. И электричество скоро будет, – парировал матрос. – Это не парусник.
– Как ты говоришь? Э-э-элтричество. Что за штуковина?
– Деревня ты, мужик. Это когда замест свечей лампочки стеклянные горять. Понял? Не керосинки. Ни дыму тебе, ни воску. А светло как днем!
– Ты уж, матросик, не заливай! Мы тож не лаптем щи хлебаем-то. Кой-чего в жизни повидали. Но элтричества твоего не знаю! Давай-ка лучше еще тяпнем. Может, и вправду в глазах посветлеет.
Стенька осоловелыми глазами уставился в стоявшего на разливе казака:
– Эй, служивый, освежи-ка души нам с матросиком. Чтоб комар подох.
Они чокнулись, залпом выпили, закусили копченым гусем. Беседа потекла доверительней.
– Ты-то кем ходишь? Штурвальный, что ли, аль шкипер? – Стенька просто не знал флотских званий. – Я на лодке веслами гребу заместь колеса. И руль у меня на веслах. Чуть потабаню – и лодка развернулась. Один и гребу, и рулю. А ты какое дело правишь?
Парень показал руки с забитыми углем ногтями. Вздувшиеся по тыльным сторонам рук вены светились сквозь кожу синевой. Стенька от удивления погладил ладонью бороду и непонимающе уставился на матроса:
– Что-то я, малый, не разумею. Ну, руки как руки, будто на веслах долго сидел. Ладони вздутые. А ногти? Чернее земли!
– Кочегар я. Слышал о таком? С топкой управляюсь. С лопатой. А топка – сердце парохода.
Матрос похлопал себя ладонью по левой стороне груди.
– Котел погаснет, и махина становится корытом. Разве что по течению ее может нести.
Рыбак сконфуженно смотрел на матроса стекленелыми глазами и виновато моргал, будто просил прощения:
– Ты уж прости, браток, не разглядел, что ты сердце. Я думал, ты только швабру в руках держишь до мозолей да швартовы отдаешь. Недотепа я в этих делах. Давай еще по кружечке.