Братья
Шрифт:
– Садитесь, барин, быстрее, кони замаялись. Потом сдерживать их будет трудно. Дорога ноне скользкая.
И шестерик рванул, оставляя после себя снежный туман.
Через полтора суток Петр Михайлович остановился в Повалихино: сменить лошадей и увидеть Авдотью. Он зашел на постоялый двор. В номерах скучали постояльцы. Слышались детские голоса. Привратницы на привычном месте не оказалось. Из номера вышла немолодая женщина, а за ней два мальчика лет пяти-шести. Они, что называется, путались у нее под ногами, что-то тараторили, перебивали друг друга. Женщина увидела Петра
– Извините! Дети в дороге засиделись, никак не могу успокоить.
– Пожалуйста! Это же детвора. А не скажете, где Авдотья?
– Она в нашем номере кровати расправляет. Хотим немного отдохнуть с дороги.
Женщина приоткрыла дверь и окликнула девушку:
– Авдотья, к вам пришли.
Она вышла в коридор. Белая кофта с кружевным воротником и манжетами были к лицу. Русая коса свисала почти до пояса. Из-под длинной со складками юбки выглядывали носки красных сапожек. «Красивая деваха», – подумал купец и тут же от растерянности выронил:
– Здравствуйте, Авдотья!
– Что-то вы сегодня раньше графика примчали?
– Сюда я прибыл не на тройке, а на шестерке лошадей, да и ямщик пошустрей попался! – Он заулыбался и добавил: – К вам спешил!
– Ну что ж, мне приятно слышать эти слова, даже если они в шутку. А если серьезно, то вас ждет обед в вашем бывшем номере. Все на столе.
А Петру Михайловичу и есть перехотелось! «Как же она похорошела за неделю! Вероятно, красу ее я в прошлый раз и не заметил, потому как Катерина стояла перед глазами. Да она и сейчас стоит, а рядом с ней Авдотья. Только первая в воображении, а вторая – наяву», – восхищался и сомневался купец, глядя на девушку.
Умывался медленно степленной водой. Исподлобья посматривал на дверь в надежде увидеть Авдотью. Но она не заходила, как прежде. Просто, вероятно, не было повода, или поняла неравнодушие к ней Петра и решила выждать. Петр Михайлович недоумевал, отчего у него возникло дурацкое желание видеть эту девушку? Видеть сейчас, когда он моется. Наконец понял:
– Все это вздор! Но как он мог родиться в моей голове? – провел он пальцами по мокрой шевелюре. – Не возомнил ли я, что она влюблена в меня и на все готова? Наверное, в том и есть причина.
Стало стыдно самого себя. Хорошо, что Авдотья не догадывается о его желании. Иначе не могло быть и речи ни о каком обеде.
Он умылся, досуха вытерся, оделся и сел за стол есть. Девушка быстро вытерла брызги на полу и пожелала приятного аппетита.
– Спасибо, Дотенька! Я буду обедать, а вас прошу посидеть рядом. Я сильно соскучился по вас.
Она с неверием глядела на Сотникова.
– Скука, господин Сотников, – слово многоликое. Скучать можно по собаке, по отцу, по матери, по друзьям, по родным местам. По всем, с кем долго и привычно прожили. А ко мне – однажды увиденной – это слово не подходит. Скучают, когда расстаются после длительных встреч! Да и «скучать» – от слова «скука». Кушайте! Я не люблю затасканных слов, особенно когда их говорит мужчина женщине. У меня сразу наступает разочарование.
Авдотья
Петр пообедал. Но так и не нашел, что ответить серьезной и доброй девушке. Рассчитался за услуги. Чуть постоял в нерешительности, взял ее руку и посмотрел в открытые, затянутые грустью глаза.
– Извините, Авдотья, за мое косноязычие. Язык не всегда в ладах с душой. А впрочем, прощайте и не поминайте лихом.
И он поцеловал ей руку.
– С Богом, Петр Михайлович! Будете в наших краях – навещайте!
И повернулась спиной. Сил больше не хватило, чтобы сдерживать слезы.
Вернувшись в Томск, Петр Михайлович подъехал к гостинице, где оставил племянника Дмитрия Сотникова. Тот не ожидал быстрого возвращения дяди из Барнаула и находился под хмелем. В его номере крутился красноносый бородатый лакей, отстоявший ночную смену. Стоял крепкий табачный смрад. Разило пролитым и засохшим вином. Скатерть на столе грязнили красные пятна.
– Почему в номере кавардак? – зыркнул глазами Петр Михайлович на лакея. – Сделать уборку и проветрить! Я за что плачу? За грязь или за номер?
Крепко выпивший коридорный, со слипшейся от вина бородой, часто моргал, пытаясь прикрывать полотенцем облитую вином жилетку. Его покачивало.
– Ты, не понял? – вызверился Петр.
Лакей посматривал на своего собутыльника Дмитрия, как бы ища защиты.
– Что же ты на службе налакался? Не лакей, а лакай!
– Я после. Я ночь отстоял. Купец Димитрий угостил. Ночь кутили.
Петр резко пошел к двери и дернул за колокольчик. В комнату заглянуло трезвое бородатое лицо.
– Быстро умыться! И полотенце. А сейчас убери, чтобы блестело, и выставь соратника пьяного. Со своим сам разберусь!
Остались вдвоем с племянником.
– А это что? – спросил у Дмитрия и показал на заполненный до самой пробки графин.
– Вино! – еле выговорил племянник.
– По роже видно, пьешь уже неделю. Я на перекладных мотаюсь за четыреста верст туда-сюда, а ты гуляешь! Посмотри на себя в дивильце [13] . Тебе ж девятнадцать! Рожа была – кровь с молоком! А сейчас – как туча синяя в августе. Ты что ж себя запустил?
13
Дивильце – зеркало.
Димка сидел нахохлившись, как полярная сова в ожидании солнца:
– В-вид как в-вид, дядя Петя!
И непонимающе оглядел себя с ног до головы. Но ничего непривычного не заметил или просто не мог. Пожал плечами.
– Не заметил? Глянь на хромачи. Они уже забыли, что такое вакса! Лень сапоги почистить? С лакеем бражничаешь. Сам хуже лакея.
Петр Михайлович покачал головой.
– А воротник? Стоит от пота! Уже шею согнуть не можешь! Придется тебя из приказчиков удалить. Третий год беру тебя на закуп. Оставил одного – сразу съехал. Много пил?