Братик
Шрифт:
– А может, она сама захотела казаков ублажить. Да и деньга дело не лишнее. Решила заработать на корову или ещё чего.
Пытаюсь разглядеть гниду, которая вякает из-за спин казаков. Но сучоныш благоразумно не показывается.
– Я своё слово сказал. Вины за мной нет и на суд я не согласен, – произношу, демонстративно глядя в глаза Денисову и опуская руку на рукоять пистолета.
– Не много ли на себя берёшь, малец? – наконец взял слово полковник. – Покалечил моего человека. Неизвестно, сама ли девка согласилась, или её силком уволокли. Ещё и дерзишь, выражая неуважение казацкому кругу. Ты кто таков, чтобы такое говорить? И кто тебя спрашивать
– Я православный воин, если вы не заметили, господин полковник. В отличие от крысы, которая из-за спин казацких тявкает, сегодня мы с товарищами первыми ворвались в укрепление. И с татарами я воюю в том числе из-за того, чтобы вот таких девчонок не воровали и не продавали в гаремы турецкие. А ещё я не для того сегодня лез под пули и сабли басурманские, чтобы увидеть, как казаки волокут полонянку насиловать. Вы на неё гляньте! Одна кожа да кости. Да ещё наверняка ей жилось здесь несладко, видно же, что басурмане не стеснялись и девок насильничали. Что же до суда. То я согласен на суд военный, так как сейчас нахожусь на службе в русской армии. Напомните, кто знает, чего там положено насильникам и прочим ворам? Вы же тоже вроде как на службе у Её Величества, господин Денисов.
Крыть полковнику было нечем. Он больше не ухмы-лялся и смотрел в сторону Иловайского. Народ особо не обсуждал сказанное, но довольных было немного. Наконец Денисов принял решение и позвал какого-то – Чумакова.
Сквозь толпу протиснулся невысокий и нескладный мужичок с неприятным лицом и куцей бородёнкой.
– Ты был назначен следить за полоном и помогать людям. Как девка оказалась у ентой троицы?
– Ну, так это же Ефимка Васильев. Всё ему неймётся и надо свой стручок присунуть. Не уследил я, Илья Фёдорович, или девка сама к ним сбежала. Поманили деньгой, вот и решила подзаработать.
Меня нисколько не удивило, что Чумаков и оказался обладателем фальцета. Ясно стало, что это какой-то местный обозник. Судя по чистому зипуну и штанам, он сегодня в числе первых на баррикады не лез. Тем временем представление продолжалось. Удар почти без замаха, и сморчок падает на колени, хватаясь за грудь.
– Я тебя, курву, предупреждал, чтобы полон не трогали? Ты опять за свои делишки взялся? Завтра переходишь в третью сотню к новикам. Будешь в дозоры ходить и ямы под нужники копать. А ты, воин православный, – будто выплюнув, произнёс Денисов, – за самоуправство будешь наказан, в соответствии с положениями, принятыми в русской армии. Двух раненых недоумков к доктору, третьего рыть могилы, а то больно много сил после боя осталось.
Казаки громко выразили своё одобрение решению полковника. Сразу же посыпались шуточки насчёт здоровяка, назначенного могильщиком. Времена простые и нравы тоже. Мне таких шуточек не понять.
– Герой наш и его товарищи, кто не ранен, тоже отправятся работать лопатой, – вставил свои пять копеек Иловайский. – А то кто-то здесь решил, что может брать суд в свои руки. Вот и поработаешь руками, а мы определим с господином полковником, какое тебя ждёт наказание. Чего встали? Выполнять!
Под одобрительные крики казаков мы дружно бросились в сторону огромной кучи трупов. Лето на дворе и подобное соседство не самая приятная компания для живых людей. Миллионы мух извещали окружающих, что они благодарят людишек за такой царский подарок.
Открываю глаза и сажусь на кровати. Переход ото сна сегодня был более спокойный. Сердце стучит в нормальном ритме, мысли текут плавно. Я не ощущаю за собой вины,
Выхожу на балкон и достаю вайп. Изумительный вид утреннего моря и предрассветного солнца не находят отклика в моей душе. Сон разбередил какие-то потаённые раны и отбил всякое желание наслаждаться окружающими видами. Делаю пару затяжек и принимаю окончательное решение. Кто если не мы? Успокоившись и обретя душевное спокойствие, иду в номер.
Глава 16
– Ну бывай, Михаил, – говорю крестьянину. – А ты смотри, борода, чтобы довёз людей живыми и здоровыми.
Провожаю семью спасённой пленницы. Вернее, всё, что от неё осталось. Уцелели глава семьи, невысокий и измученный побоями коренастый мужик, сама девушка, которой оказалось тринадцать лет, и совсем мелкий сынишка лет семи. Жену, старшую дочь и сына татары убили. Не буду рассказывать, что они сделали с пленниками перед смертью. Насмотрелся и наслушался людей, которых мы выпустили из самых натуральных загонов. Ненависть к крымским собакам и их турецким хозяевам буквально заполнила всю мою сущность. Желание резать и убивать этих ублюдков, желательно в промышленных количествах, стало чуть ли не навязчивой идеей.
Пленникам предложили вернуться назад в свои разрушенные деревеньки, но это не вызвало у большинства особого энтузиазма. И не сказать, что они сейчас босые и голые. Понятно, что все сливки с убитых степняков сняли казаки, но куча одежды, телеги, слабосильные лошадки и даже плохонькое оружие досталось кандидатам в рабы. И то, с какой отчаянной решимостью народ похватал сабли, луки и копья, дало понять, что желающих снова захватить этих бедолаг ждёт большой сюрприз.
В основном пленники оказались гагаузами и молдаванами. Ну не повезло людям, что их деревни оказались близко к орде, которой они и так платили налоги, будучи подданными крымского хана. Татары в этом набеге, который стал последним в их гнилостной истории, отчаявшись прорвать оборонительную линию, начали захватывать в рабство всех подряд. Будто чуяли, твари, что пришёл конец временам их крысиного владычества и беспредела. Особого желания возвращаться домой у пленников не было, никто не даст гарантию, что разбойники оставят их в покое. Я подкинул Михаилу идею перебираться в Новую Сербию, где рады любым переселенцам и сразу выделяют землю. Плюс защитная линия, которая показала свою эффективность. На самом деле отца семейства звали вроде Михай, но я звал его на русский манер.
Нам как раз встретился обоз с ранеными и увечными солдатами, который направлялся в нужную сторону. И вот большая часть пленников, включая Михаила, Анну и ее братика, изрядно прибарахлившись, двинули на северо-восток. Сделал доброе дело, аж на душе стало спокойно. Братик был полностью со мной согласен и всячески поддерживал. Уж очень он не любил несправедливость, творящуюся вокруг. А мне было приятно ощущать, что мною движет не только жажда убивать. Хотя нет, убивать, вернее, карать, я буду теперь с ещё большей силой.