Брачные узы
Шрифт:
Гордвайль сидел, склонив голову, и машинально рисовал карандашом на столешнице цветочные гирлянды, стирал их пальцем и рисовал снова. Перчикова телячья отбивная нимало его не занимала; он ел сегодня дважды и по сравнению с другими днями, можно сказать, даже сытно. Однако благостное расположение духа Перчика и его беспокойство о судьбах искусства и страданиях человечества возбуждали в Гордвайле желание сказать ему какую-нибудь резкость.
— Что-то ты сегодня, Перчик, в ударе по части издевок! Не надо так волноваться… У кого болят зубы, тот сходит к врачу. А искусство обойдется без твоей помощи. Ты бы лучше
— Сигарету? — упавшим голосом переспросил Перчик. — Сейчас.
Он достал из кармана кожаный портсигар, открыл его и протянул Гордвайлю. В нем была одна-единственная, наполовину пустая сигарета.
— Вот! Последняя… — сказал Перчик таким тоном, каким молятся о спасении души.
— Не-ет! — отказался Гордвайль. — Эту ты сам кури! Позови официанта, пусть принесет хороших.
Выхода не оставалось. В один миг и отбивная, и пиво потеряли для Перчика весь свой вкус. Так всегда, горько подумал он, когда оказываешься рядом с этими попрошайками! Нужно бежать от них, как от заразы!
Официант открыл перед ним новую пачку:
— Желаете десять «Кедив»?
— Нет, нет! — встрепенулся Перчик, словно ему предложили взойти на эшафот. — «Мемфис» есть у вас? Я люблю «Мемфис»… Слабые приятные сигареты… Три штуки, пожалуйста!
Перчик протянул Гордвайлю одну сигарету и собрался спрятать портсигар.
— А я? — сказал Ульрих со смехом. — Я тоже курю!
— С каких это пор ты куришь? Ты ведь не курил…
— Теперь уже курю.
— Ну, если так… Тогда, конечно… Охотно…
— Огня, Перчик! — распорядился Гордвайль.
— У меня нет спичек! — соврал Перчик мстительно.
Ульрих чиркнул спичку и поднес Гордвайлю огонь.
— «Мемфис»! — с издевкой произнес Гордвайль. — Кто в наше время курит «Мемфис»?.. Пришло время, Перчик, переходить на «Кедив»!.. Сто долларов в месяц!..
— Какие сто долларов в месяц? — защищался Перчик. — Кто зарабатывает сто долларов в месяц?! Я доволен, если получаю тридцать!.. Все это ложь и небылицы!.. Вы что думаете, легко заработать сто долларов в месяц?..
— Но все-таки ты ведь сможешь ссудить меня двумя шиллингами, — сказал, улыбаясь, Гордвайль, глядя ему прямо в глаза.
Гордвайль знал, что это напрасный труд, но ему хотелось заставить Перчика «повертеться».
— Два шиллинга? — подавился Перчик, как громом пораженный. — У меня нет!.. Слово даю, что нет! С трудом хватит расплатиться с официантом… Мне даже жене завтра нечего дать на хозяйство… Сегодня не успел в банк, так что завтра спозаранку придется бежать менять последние пять долларов…
— Ну, если так, то дай шиллинг, — не ослаблял хватки Гордвайль.
Не доев кусок отбивной, Перчик отодвинул тарелку и влил в себя полный стакан пива. «Не дадут поесть спокойно, э-э…» — сварливо подумал он.
Засунув руку в карман брюк, он вытащил из кошелька, не вынимая его из кармана, все крупные купюры и затем только достал кошелек, в котором не оставалось ничего, кроме мелочи.
— Счет, Йоганн! — раздраженно позвал он.
После того как он расплатился, у него осталось чуть больше шиллинга.
— Вот и все мои деньги! — показал он Гордвайлю.
— Прекрасно, прекрасно! Дай мне взаймы шиллинг, а сдачу оставь себе. Все равно ведь ничего не сможешь с ним сделать!..
— Неужто тебе так нужен шиллинг… —
— Не упирайся, Перчик. Не мне за тебя волноваться. Я в тебя верю, ты уж завтра как-нибудь выкрутишься… Давай сюда шиллинг!
Гордвайль взял монету и придирчиво осмотрел ее со всех сторон:
— Надо проверить, не фальшивая ли… Сейчас много фальшивых денег крутится в городе…
Перчик прикурил и некоторое время молчал, с трудом сдерживая раздражение. Наконец он сказал с деланным дружелюбием:
— Знаешь, Гордвайль, я, конечно, не советчик. Мое искусство лежит в другой области, как тебе известно. И все же, я полагаю и считаю нужным открыто сказать тебе об этом, тебе следует покончить со всеми этими штучками… Время иллюзий уже прошло… И мы уже не мальчишки, нам не восемнадцать лет от роду, черт возьми! Вот и я ведь был идеалистом, как тебе хорошо известно, но всему приходит конец! Год, два, пять — и баста! Сколько можно жить, мучаясь от голода?! А главное, чего ради?! Не стоит того, говорю тебе! Прежде всего дай желудку то, что ему положено, а потом уже все остальное! По-моему, тебе следует поискать какую-нибудь должность. Это мое искреннее мнение. Нельзя постоянно испытывать голод… Ведь что делают все начинающие писатели?! Подработают здесь, подработают там. Мне повезло: нашлось место в газете, пусть будет газета! Они, конечно, не платят как следует, но все лучше, чем ничего… К тому же можно при этом работать и для себя. Я ведь тоже тружусь для души. Вот, неделю назад закончил большой рассказ! Можно работать, еще как!
Слова Перчика доносились до Гордвайля словно из другой комнаты. Внимание его было обращено в другую сторону. Напротив, за третий столик от них, только что села незнакомая девушка. Перед собой она положила две книги в чернотканых переплетах, по всей видимости, библиотечных. Заказала кофе и окинула взором сидящих вокруг. Гордвайль не сводил с нее глаз. Неожиданно он ощутил какое-то неясное томление под ложечкой, как перед близким несчастьем. Во внешнем виде девушки не было, однако, ничего необычного. Не слишком красива, но и не уродлива: одна из тех венских девушек с волосами типичного соломенного цвета и бледным лицом с пятнами румянца, каких встречаешь тысячами на улицах и в маленьких кафе по окончании рабочего дня. Но на Гордвайля она почему-то произвела особенное впечатление. И когда на нем остановился ее взгляд, пронзительный взгляд глаз цвета голубоватой стали, он вынужден был отвести взор.
Тем временем Перчик поднялся и откланялся.
Когда он ушел, Гордвайль шепнул Ульриху:
— Видишь вон ту девушку? Там, за третьим слева столом?
— Вижу. Ну так что?
— Как она, по-твоему?
— Ничего особенного! Девушка как девушка!
— Нет! Есть в ней что-то такое, ты просто не заметил. Что-то от венских традиций. Эпоха «бидермейер». Смотри, какая властность в линиях подбородка. Мне бы очень хотелось с ней познакомиться.
И спустя минуту нерешительно добавил: