Брачные узы
Шрифт:
Все посетители тем временем уже покинули заведение. Появился официант с метлой и принялся ставить стулья на столы ножками кверху. Кто-то громко зевнул. Обычная после закрытия пустынная тишина медленно воцарялась в зале. Гордвайль встал.
— Я вижу, у вас нет времени, — сказал Френцль Гейдельбергер. — Обождите, я с вами.
На улице он сказал:
— Вы ведь тоже живете в доме 17 по Лихтенштейнштрассе, не так ли? Я вас несколько раз там видел.
Нет, Гордвайль только иногда заходил туда к сапожнику Врубичеку.
— Вот как! Но вы ведь студент, господин доктор? Я сразу это понял. У меня на такие вещи глаз наметанный. Ну, я вижу, вы торопитесь — за честь мне было поговорить с вами, господин доктор! Большое
Гордвайль повернул в сторону Шоттентора. Шел он неспешно: устал. Прошедший день казался длинным, как целая неделя. Однако сквозь свинцовую усталость пробивалась огромная радость. Хотя из-за усталости и выпитого пива все его чувства сейчас притупились и Гордвайль не осмеливался прокручивать в памяти детали осчастливившего его события. Придя домой уже после двух ночи, он рухнул на кровать словно убитый и мгновенно заснул.
4
На следующий день Гордвайль проснулся в десять утра. И сразу теплая волна приятных ощущений захлестнула его. Он выспался и чувствовал себя бодрым и полным энергии.
Ульриха уже не было в комнате. Из окна сочился пасмурный, мутный день, что, однако, нисколько не могло хоть как-то испортить Гордвайлю настроение. Он с наслаждением вспоминал вчерашнее событие во всех подробностях, и баронесса Tea фон Такко вставала перед ним во весь рост, стройная, с золотистыми волосами, даже красивая в своем темно-синем шерстяном пальто. В руках у нее были библиотечные книги в черных переплетах, и в излучаемом ею свете все приобретало особую важность. Всякая вещь теперь требовала определения своей сущности и предназначения. Жизнь перестала быть выхолощенной и пробирающейся в потемках неизвестно куда, какой казалась до сих пор. Отныне она обрела четкие и ясные контуры, ей был поставлен близкий и видимый предел. Гордвайлю сделалось вдруг очевидно, что, каким бы нелегким и извилистым ни был его долгий путь, кем-то было предначертано привести его прямо сюда.
Гордвайль поднялся и стал бриться, делая это сосредоточенно и с видимым удовольствием. Неожиданно он приобрел особую ценность в собственных глазах, а это требовало большей заботы и осторожности в обращении с самим собой. Можно сказать, что в этот миг он испытал к себе трепетное чувство уважения. Черты его лица вовсе не казались ему сейчас безобразными; в самом деле, у него красивое лицо: нос на месте, хорошо вылепленный мужской нос, красивые глаза, лоб, волосы — все совсем неплохо. А невысокий рост не такой уж и великий недостаток! Доказательства налицо!
С веником в руках в комнату вошла, по своему обыкновению не постучав, фрау Фишер, старая и глуховатая квартирная хозяйка. Гордвайль не замечал ее присутствия, пока она не оказалась совсем рядом.
— Господин Гордвайль приводит себя в порядок, — проговорила старуха шепотом, показав несколько черных пеньков зубов. — А я вот люблю смотреть, как мужчина бреется. Мой дорогой покойный муж, — она имела обыкновение добавлять «дорогой», когда говорила о своей родне, неважно, о живых или о мертвых, — мой дорогой покойный муж, когда брился, так я завсегда остановлюсь возле и гляжу на него, э-хе-хе!
Прислонив веник к стене, она стала протирать влажной тряпкой пыль на шкафу, на спинках стульев и кровати — исключительно в доступных взгляду местах. Спустя минуту она снова оказалась рядом с Гордвайлем:
— Эх, как же все опостылело, п-сс! А вам все это не противно, господин Гордвайль?!
Нет, Гордвайлю «все это» вовсе не было «противно». Он улыбнулся, ничего не ответив.
— Э-хе-хе! — продолжала старуха. — Знаете, господин Гордвайль, когда человек старый, ему трудно бывает уснуть. Лежишь, слушаешь, как бьют часы, три часа, четыре. Мне ведь 25 июля семьдесят один год стукнет. Семьдесят
И, помолчав с минуту, добавила:
— Вам бы тоже следовало жениться, господин Гордвайль. Эх, мерзко и постыло человеку, когда он один! Постыло, п-сс!
— А что за ремесло было у вашего второго мужа? — спросил Гордвайль, который уже закончил бриться и теперь правил бритву для следующего раза.
— Я не поняла, — старуха наклонила голову, показав на левое ухо. — Немного туговата на ухо стала. С тех пор как умер второй мой дорогой муж, туговата я на ухо!
— Работа, — во весь голос прокричал Гордвайль прямо ей в ухо, — я имею в виду, кем ваш муж работал-то?!
— Зачем же так кричать, господин Гордвайль! Я слышу! Хорошо слышу!.. Олльберт (она произносила имя Альберт с двумя «л» и через «о»), Олльберт — внук мой от Гезы, сына моего от первого мужа, покойника. Мальчик честный, Олльберт. Учится на портного. Через два года закончится его ученье. Хорошая профессия, портной.
Гордвайль пошел умываться, старуха же, устало шаркая ногами, направилась застилать постели. Ее седые редкие волосы, собранные на затылке в растрепавшийся пучок, колебались при каждом движении, словно коротенький острый хвостик какого-то маленького зверька. Чуть погодя она снова подошла к Гордвайлю:
— Сегодня, господин Гордвайль, — сказала она по своему обыкновению шепотом, — сегодня я себя хорошо чувствую, слава Богу. Второй завтрак попал в нижний желудок, слава Богу! — она указала на живот. — Когда пища застревает в верхнем желудке, — она показала на уровень груди, — э-хе-хе! Это тяжело, как будто там мешок с камнями! Весь день у меня там болит, и тогда я уже больше ни куска не могу проглотить. А сегодня я такой здоровой себя чувствую, словно прямо молодая девушка.
Все это Гордвайль уже знал наизусть. Сколько раз он уже слышал от старухи о двух ее желудках и обо всем прочем. Но сегодня он испытывал к ней расположение и слушал старуху с удовольствием, как будто в первый раз. Та продолжала болтать. Теперь, как всегда по утрам, когда он оказывался в комнате во время уборки, она пересказывала ему новости, вычитанные ею в «журнале», в основном истории убийств и сообщения о стихийных бедствиях, которые только и интересовали ее; ради них она покупала газету. Жалостливо качая головой, она рассказала об офицере, который убил в Париже свою возлюбленную, «всадил в нее пять пуль из пистолета, и она, несчастная, умерла на месте», о землетрясении в Китае, от которого погибло три тысячи человек, а пять тысяч остались «босые и голые и без крыши над головой, э-хе-хе!», об ограблении большого банка среди бела дня в самом сердце Чикаго.
Тем временем Гордвайль закончил одеваться и вышел в кухню заварить себе чаю. Он решил остаться дома и поработать. Сейчас он горел желанием писать, чувствуя, что сегодня дело пойдет. Когда спустя какое-то время он вернулся с закопченным чайником в руках, комната была уже убрана и старуха собиралась уходить. Однако, увидев его, остановилась на полпути и, снова встав перед ним с веником и тряпкой, словно в сомнении сказала:
— Сидель моя говорит, что надо бы повысить плату за комнату на пять шиллингов. Дорожает все, вы ведь и сами знаете, господин Гордвайль. Но я ей сказала: «Господин Гордвайль человек порядочный и тихий. Подождем с ним еще месяц». Комната-то и вправду отличная. Вы же видите, господин Гордвайль! Большая, насекомых нет… И полклопа в ней не найдете, хоть целый день ищите…